bring me the horizon [calum hood] | #wattys2016

ii. забинтованные запястья

Мальчик вжимается в угол столешницы своим дрожащим телом, пока крик матери доносится до детских ушек, копошится где-то под сердцем, чувствительным комком колеблется в районе ребер.

Калуму Худу девятнадцать.

Калуму Худу девятнадцать, и он задерживает дыхание, когда рядом проходят люди; он безучастно наблюдает за суетой большого мира вокруг и временами прижимает тлеющий кончик сигареты к запястью просто для того, чтобы ощутить, как нальется алым кожа. Ему девятнадцать, он давно уже не прячется за концепцией Бога и не ходит в церковь по воскресеньям.

— Папа, пожалуйста, перестань! — навзрыд просит мальчик, своими дрожащими пальчиками цепляясь за рукав отца. Крик мамы становится громче; она кричит так отчаянно, что малыш всхлипывает, пытается оттянуть мужчину назад, но получает лишь смачную, увесистую пощечину.

Калуму Худу девятнадцать, и он ненавидит всех этих глумливых ребят со своего факультета; ему девятнадцать, и иногда он тайно таскает алкоголь из бара дяди, часто отсиживается в прокуренном замшелом чердаке и прижимает холодное дуло пистолета к виску, явственно представляя, как он выстрелит; Калуму девятнадцать, и иногда он поджигает бумагу в мусорных контейнерах ночью, наблюдая, как разлетается пепел.

Это все потому, что Калуму Худу девятнадцать и он помнит тихую скорбь на похоронной процессии; он помнит музыку, играющую настолько громко, что больше ничего не слышно, что даже его собственные крики тонут в резких звуках; помнит красные запекшиеся пятна, грязными потеками оставшиеся на любимом мамином ковре. Помнит разбитую рамку с автографом какого-то футболиста — папина гордость — лежавшую на полу, растоптанную и едва узнаваемую. Калум помнит тело в черном пакете, лихорадочный вой сирен и мелькающие красно-синие огоньки полицейскиx машин, помнит голос дяди, пытающегося привести мальчика в сознание, помнит много-много людей в форме и немой вопрос, на который он, на самом-то деле, знал ответ.

Потому что ему девятнадцать, и он помнит побег из дома, помнит окровавленную зазубренную кромку горлышка бутылки в руках его отца, он помнит кровь на белых керамических плитках и глаза матери.

Калуму девятнадцать, и теперь он чувствуют себя натянутой струной, оголенным проводом, леденящим кожу металлом.

—
「NOWADAYS」
—

5:06 pm

Под едва дрожащими пальцами ощущалась шероховатая поверхность бинтов, бережно опоясывающих хрупкие запястья.

Мысли Авы будто затянуты туманной дымкой, они витают где-то уж точно выше облаков. Будто она наблюдает за миром со стороны. Будто она что-то нематериальное.

Под волокнами бинтов все щиплет, отзывается ноющей, протяжной болью на каждую ее мысль. Ткань пропитывается багровым, смачно тонируется темно-красным.

— Пожалуйста, попытайся забыть о своем кредо мизантропа хотя бы на время сеанса, Ава. — Больше всего в голосе Николь раздражало то, что она обращалась к девушке, как к непроходимой дуре: снисходительно и нравоучительно.

Одним своим видом эта женщина походила на человека, изрядно уставшего от жизни. По утрам не просыпается, а восстает из мертвых, жует свои низкокалорийные мюсли, рисует на правом глазу стрелку, похожую на произведение искусства, а на левом — похожую на росчерк эпилептика. Тащится на работу, где из нее выцеживают накопившийся за ночь ресурс, уходит домой с ощущением того, что сделала слишком мало, хоть и задержалась, но, слава богам, это безумие временно окончено, и вымещает она всю свою нелюбовь к этой рутине на Аве.

Хруст гравия под колесами давит на слух. Ава вдруг понимает, что осеклась, когда машина резко тормозит у заднего фасада приземистого здания, скрывающимся за густым кустарником живой изгороди и ветвистыми деревьями. Жалюзи аккуратно приспущены, будто бы внушая атмосферу безопасности и комфорта, хотя внутри Авы почему-то непроизвольно поднималась тревожность. Она резко одергивает руку от забинтованного запястья, словно от совсем недавно полученного ожога и ловит на себе взгляд тети.

Николь всегда смотрит на нее так.

Почти осуждающе; так, как смотрят на разбросанные по столу скрепки после ремонта, как смотрят на дефект, быть которого не должно было, так, будто одним своим взглядом она говорила: «ты — мое бремя, и виновата твоя мамаша». Николь молчала, но Авалайн видела это в ее холодных голубых глазах. И оттого становилось волнительнее, тревожнее, страшнее.

Потому что травма Авы — табу, которое они никогда не обсуждают. Николь — просто ее опекунша и немудрено, что ей не хочется признать, что ее племянница растет с десятками шрамов не только на своем теле. Николь считает ее посвященной в таинственный мир депрессии и тревожности, который, на самом деле, совсем неинтересный. Это не Страна Чудес, в которой все мечтают побывать, и будь воля Авы, она бы не гналась за белым кроликом, который ее сюда привел.

Николь молчит, но Ава видит, как та одним лишь взглядом говорит:

«Ты поставила на себе крест, когда пошла к терапевту. Теперь у тебя всю жизнь будут проблемы, и ты не сможешь устроиться на работу из-за них. Все из-за чертовой справки. Все из-за тебя и твоего вечного самобичевания».

Николь молчит. Но Ава видит.

Тетя постукивала пальцами со своими идеально наманикюренными ногтями по рулю, еле натянув улыбку.

— Хорошо, иди, детка. Ты же не хочешь опоздать?

Голос заставляет ее поднять взгляд с рук, она натягивает рукава жакета ниже, чтобы скрыть медицинские бинты и даже не утруждается улыбнуться. Поправляет лямку рюкзака на плече, кивает тете, прежде чем хлопнуть дверцей ее Минивэна.

Она рвано выдыхает, когда машина отъезжает с парковки.

↻

В комнате, залитой приглушенным светом, было в такой степени умиротворенно, что из бежевых стен так и сочилась эта благоговейная меланхолия, обволакивала дощатый пол, мягкие коричневые стулья и обилие цветущих и пока только собирающихся растений. Полки были битком набиты разномастными пособиями по психологии, в углу стоял продолговатый стол с каменными на вид печеньями, парой бутылок лимонада и пластиковыми стаканчиками.

Все поверхности, что пригодны для сидения, кроме одной, были заняты, так что Аве пришлось пару мгновений помяться на входе в комнату. Ей казалось, что взгляды всех присутствующих были токсичными, липкими, до ужаса цепкими. От волнения дыхание сделалось рваным и прерывистым.

Авалайн смотрела только вниз, иногда нещадно терзая провод наушников, просто чтобы не сталкиваться ни с кем глазами. В ней медленно разрасталось такое ощущение, будто кто-то не сводил с нее взгляда. Притупленная болезненность, будто под кожей — тысячи кактусовых игл.

Тейт — так гласил бейдж терапевта, прикрепленный к его свитеру, — оказался мужчиной лет тридцати с лишком, с неопрятными рыжими волосами и щетиной. Он выглядел опытным, каждое его слово веяло уверенностью, так, будто он произносил уже давно зазубренную речь.

— Все присутствующие здесь, стало быть, решили, что им нужна помощь квалифицированного специалиста и просто хорошего психотерапевта, так что в стенах этой комнаты мы не будем переходить на личности, а будем помогать друг другу справляться с проблемами. Чтобы вам было проще, все по очереди будут говорить о своем диагнозе, а мы вместе будем решать, как помочь и что лучше сделать в сложившейся ситуации.

Ава по-прежнему смотрела на свои потрепанные кеды. Сердце, почему-то, гулко стучало в груди, совсем необоснованно подскакивало к горлу. В ней силились пробить незримую дыру, и ощущение дискомфорта росло в геометрической прогрессии.

— Итак, первое и, по факту, основное правило совместной терапии — всегда говорить правду.

А потом она слышит голоса. Вот басистый голос вещает что-то про отца-драгдилера, чей-то ломкий голос говорит про почти клиническую депрессию, еще кто-то звонкими, слишком громкими оборотами речи рассказывает про бессонницу и постоянные кошмары, что-то там про синдром фантомной конечности.

Когда встает Ава, ее ноги окованы мелкой дрожью, и она инстинктивно тянет рукава ниже, чтобы никто не увидел.

— Меня зовут Авалайн Баркер, мне шестнадцать. Симптомы тревожного расстройства и социальной дисфории. Почти месяц без седативных. — она старается смотреть только в глаза руководителя, понимающе кивающего, глядя на нее, пока множество чужих взглядов ощущаются каким-то призрачным волокном, неприятно холодящим кожу.

— Мы с тобой, Авалайн.

Все вторят голосу Тейта. Это должно вызывать что-то вроде ощущения чужой поддержки, но она чувствует себя отнюдь не комфортно. Ава снова рвано вздыхает и садится на место.

Она жмурится, кусает губу и задерживает дыхание.

Раз.

Кто-то встает, и, видимо, это тот самый кто-то, так отчаянно желавший пустить Аве пулю в лоб одним свои взглядом.

Два.

— Калум Худ, девятнадцать. Активная агрессия, симптомы диссоциального расстройства личности. Прописанные медикаменты — успокоительные, седативные.

Голос знакомый, колючий, заставляющий пальцы задрожать.

Авалайн шепчет одними губами имя новоприбывшего, открывает глаза и, будто бы со дна глубокого бассейна, выныривает из ирреальности, тяжело и часто дыша.

И сразу сталкивается взглядом с ним.

Внешне парень абсолютно нормален, однако он смотрит прямо на нее этим прозрачным взглядом, и девушка содрогается, потому что видит, как в голове у него ярким кровавым бутоном расцветает безумие. Ей хочется думать, что она просто гиперболизирует.

Три.

Она ловит его взгляд на оголившихся запястьях.