bring me the horizon [calum hood] | #wattys2016

oi. кровавые костяшки

— Эй, Хеммингс, я надеюсь, тебе не дует? Просто прямо в двадцати метрах скоростное шоссе; машины мчатся со скоростью сто миль в час. Ну, что ты молчишь, Люк?

Впервые это началось, когда вздувшееся склизкое тело, набитое камнями, водорослями и кирпичами, нашли в местной реке.

На пару месяцев это подняло всамделишную шумиху — вычурные хэдлайны всех газет и журналов кричали красным цветом и гигантским кеглем о зверской расправе над девятнадцатилетним Люком Хеммингсом, молодым студентом исторического факультета, а фотографии на обложках не оставляли сомнений, что сотворивший это человек лишен и намека на моральные принципы.
Желтая пресса многократно лезла в полицейский участок в тщетных попытках выудить у полиции экстра-информацию, чтобы состряпать хоть какую-никакую статью.

Ведущее бюро по расследованию запутанных дел полиции в предводительстве Бэна Худа — расчетливого и очень проницательного детектива с необычными методами, взялись за это дело, думая, что хоть где-то убийца должен был проколоться, но все сложилось досадливо неудачно. Убийца не оставил ни одной зацепки, ни одного опрометчивого нюанса.

Со временем полиция начала сдаваться; слишком шаткими были улики и доказательства, а алиби всех возможных преступников — чересчур прочными. И совсем скоро ажиотаж вокруг этой истории слег.

— В средней школе на уроке химии ты случайно пролил на меня реактив. Это оставило пару ожогов, но помнишь, как было забавно, да?

А потом, в пригороде Сиднея, в сырой фермерской усадьбе от которой ближайшие следы цивилизации были не меньше, чем в паре миль, бюро местной полиции обнаружили тело. Это стал исключительный случай, от которого вырывало практикантку.
Вокруг шеи молодого парня, — во всяком случае, того, что от него осталось, — след от впившейся в кожу удавки из металлического троса, а на груди порез наискосок слева на право, оставленный лезвием с зазубринами.
Личико с пухлыми губами было будто вскользь облито концентрированной серной кислотой. Забавно, но на его голову был бережно нацеплен бумажный пакет, скрывающий обезображенный лик.

И снова в прессе и социальной медии вещали лишь о диком убийстве. К раскрытию дела даже привлекли пару опытных федеральных агентов, но результат был один — дело выглядело безнадежным, и расследование могло растянуться на годы.

Предпринималось все возможное. Под подозрением находились теперь одиннадцать человек. Среди них было несколько отборных психов, но также преподаватели университетов, фермеры, врачи и даже полицейский-пенсионер, давно подавший в отставку. Исходя из «безупречности» преступлений, Бюро проверяло всех полицейских области подряд.
Весь город поставили на уши.

Трагичная смерть Эштона Ирвина всколыхнула подозрения полиции.

— Я отказался делать твою лабораторную по физике, и ты тогда затолкал меня в кабинку туалета и избил почти до агонии, припоминаешь, Клиффорд? А потом ты пустил слух, что я отсосал у тебя за двадцать баксов.

Впрочем, когда холодное тело Майкла Клиффорда нашли в гостиной кооперативных апартаментов на стыке Пятой и Шестой авеню, ни у кого не осталось сомнений. Спицы для вязания были вонзены ему в живот, вспоров грубую кожу зияющими дырами и обнажая склизкие внутренности, вывалившиеся в кровавую лужу на грязном деревянном полу и запутавшиеся в шерстяной пряже. Рядом с непомерно раздутым сердцем змеились тонкие нити. Лицо застыло искаженным в гримасе боли, а грязно-зеленые глаза упивались своим мертвецки-холодным взглядом в потолок. Над телом тучкой возились мухи.

—
「NOWADAYS」
—

Свинцовые тучи заволокли мутный небосвод, шквалистый ветер сносил со своего пути все; от разлетевшихся по улицам газет до сорвавшихся баннеров. Многолюдные улицы становились все аскетичнее: люди прятались по домам, офисам, машинам и кафе, предчувствуя ливень.

— Напоминаем, что сегодня вечером лучше оставаться дома, так как синоптики наперебой предвещают ливень в течение всего вечера. А сразу по окончании нашей программы слушайте прогноз погоды с Лили Хейтон... — тихо вещало радио в машине, по лобовому стеклу которой начали барабанить прозрачные бусинки, сразу же стиравшиеся дворниками джипа.

Бэн Худ раздраженно прижимал телефон к уху, на нервной почве постукивая пальцами по приборной панели. На коленях — раскрытый журнал со сводкой новостей.

— В одном номере, — в одном номере, — давай посмотрим... задушенный адвокат, коммунистическая сходка, замочили крупного мафиози, нацисты, — возбужденно говорит он своим низким командным голосом, и Калум выдыхает через нос, вбирая воздух через стиснутые зубы, и вплетает пальцы в свои темные кудри, несильно оттягивая назад. Бэн продолжает: — Больные СПИДом, опять какое-то дерьмо насчет мафии, бездомные, разные маньяки, геи на улицах мрут как мухи, суррогатные матери, дети проникли в зоопарк, замучили альпаку, сожгли ее заживо... опять нацисты... Самое смешное, что все это происходит здесь, в этом городе, а не где-нибудь там, именно здесь, вот какая фигня, ну-ка подожди.

Хмурый взгляд Калума утыкается в окно. Голос Бэна в смертельной дуэли с голосом Пола Макартни по радио противной жужелицей тиранят слух, сердце и правое полушарие мозга.

С того конца линии кто-то яростно что-то гнусавит.

— Чем я так возмущен? Да тут сейчас
происходит какой-то недо-апокалипсис, а вы со своими «агентами-героями» все еще не можете разобраться с тем случаем!

Калум незаметно для самого себя прикрывает глаза, и один уголок его губ подрагивает, будто по телу прошлись волны судорог, а потом чуть скользит вверх.

Вспоминается его психоаналитик, — долговязый мужчина с впалыми скулами и светлыми волосами, — он постоянно смотрит на Калума из-за ширмы очков с круглыми линзами, смотрит своим слишком завуалированным взглядом.

Сизые сумерки медленно и ложатся на город. Темнеет. Парень трет глаза пальцами с кровавыми мозолями и засохшими порезами, неосторожно пролезая под веки, касаясь склизких белков.

Бэн умолкает, переводит дыхание и спокойно смотрит на своего племянника:

— Не забудь про кофе. — одними губами говорит мужчина.

Калум выпускает какое-то то ли вымученное, то ли озлобленное «ага», прежде чем дернуть дверцу машины.

↻

— Вот он дождь, о котором говорили все метеослужбы. — недовольно бормочет Николь, – угловатая высокая блондинка лет тридцати с хвостиком – уже пятнадцать минут топтавшаяся у отдела мюслей, — Говорили, что это будет почти библейский ливень. Стройте ковчеги и помните: каждой твари по паре. Ха. Какая ирония.

Ава не слушает. Она стоит рядом, потупив взгляд в пол, и зарывает руки в карманы безразмерного жакета, так, что чувствует несильную боль на кончиках пальцев.

Ее тетя продолжает изучать состав на упаковках, недоверчиво вчитываясь в каждое слово и при этом постоянно что-то недовольно приговаривает. Николь была ведущей новостной рубрики популярного утреннего шоу «С Добрым Утром, Сидней!» и улыбалась только по субботам. Только по телевизору. Только на камеру. С Авой она всегда была холодной, изредка спрашивала про успехи в школе и иногда, чисто из формальности, могла поинтересоваться, как дела с группой поддержки. Иногда Аве кажется, что Николь с радостью согласиться спонсировать обучение племяннице хоть в самом Джуллиарде, если это будет означать, что Аве придется уехать на другой континент.

Как-то завидев порезы на запястье племянницы, она закатила почти вселенскую истерику, — о, внезапно, — и, долго не думав, записала Аву к своему знакомому практикующему психологу-терапевту. Недавно с индивидуальных сеансов терапии Баркер перевели на групповые. Эд, — ее старый психолог, — сказал, что выходить из зоны комфорта необходимо и очень полезно. И какая разница, если девушка с ним не согласна?

— Ава, будь умничкой, сходи за растворимым кофе. — отстраненно говорит Николь, бегая глазами по стеллажам.

— Как скажешь, — Баркер, смотря себе под ноги, тихо и незаметно снует между людей, проходит мимо отдела молочных продуктов, ловит звуки сотен шагов вокруг себя, чей-то сопящий нос со стороны и детский смех, что, проникая под кожу, затихает где-то под сердцем.

Она почти у цели, когда чувствует, что ее чуть не сбивают с ног.

Ава пугливо поднимает взор зеленых глаз вверх и сразу об этом жалеет. На миг ей кажется, что вокруг все разом затихает. Сердце пропускает удар, а вместе с тем за пределами маркета слышится раскат грома, клокочущим шумом сотрясающего небо.

Лица почти не видно за спадающими на лоб кудрями, но Ава чувствует этот взгляд — омертвелый, совсем холодный.

— Тебя не учили смотреть под ноги, или ты близорукая?

Его голос походит на хруст битого стекла под армейскими сапогами. Вроде бы и глухой, но такой уверенно очерчивающий свои границы в пространстве, что это заставляет россыпь мурашек поползти вверх по ее позвонкам.

— Прости, я...

Слова нанизываются друг на друга с трудом, как будто она пытается петь пересохшим горлом. Бинты туго обтягивают его кулаки; костяшки, очевидно, стерлись в кровь, и потому пожелтевшая ткань пропитана красными пятнами. Царапина у правой скулы кажется довольно болезненной на вид, фиолетово-черные, хоть и не совсем заметные, мешки под глазами выдают в нем инсомнияка. Из-под его черного капюшона виднеются темные кудри.

Баркер жует нижнюю губу, окончательно превращая иссохшую кожу в лохмотья. На кончике языка ощущается металлическое послевкусие.

— Забылась. — еле завершает девушка.

Под его тяжелым взглядом ей некомфортно и почти страшно, поэтому она силится побыстрее соскользнуть, но что-то держит ее там, будто все конечности атрофированы, и Авалайн не может пошевелиться.

Мысль о том, что она сейчас походит на одну из уличных зевак, заставляет ее найти в себе силы ловко проскользнуть между людьми, но прежде она запоминает одну, единственную доступную для нее деталь.

Его карие глаза так и лучились холодом.