bring me the horizon [calum hood] | #wattys2016

iv. беги

Он сделался закрытым для других. С дядей говорил все холоднее, отчужденнее, испытывал — по началу завуалированную, — ненависть к преподавателям и студентам факультета искусств, отсиживался на задних рядах во время практик или лекций, чтобы остаться незамеченным. Все реже и реже улыбался, а глаза заволокла туманная дымка, скрывающая любое присутствие или отсутствие эмоций.

Отпросил моральные принципы, просто чтобы восполнить справедливость, и произошло грехопадение.

Сейчас чужая боль для него — иррациональное блаженство, нечто дикое и неправильное, но до того ублажающее, что что-то ощутимо покалывает в области солнечного сплетения, и это чувство рвется наружу, чуть касается губ, заставляя один уголок слегка подрагивать.

Он осознал, что готов бежать за этой болью вновь и вновь, только бы ощутить снова это чувство всепоглощаемости, когда его захлестывает вихрь эмоций, — ведь это именно то, чем питаются его внутренние чертики.

А что до Бэна, то он видел ничтожно малую часть его шалостей. Все, что узрел дядя — соседа, конвульсивно дергающегося на параллельной лужайке, из носа которого плескала кровь так, как разлетаются брызги от промокшего щенка, решившего отряхнуться.
А рядом был его племянник с окровавленными кулаками и внушающим синяком у левой скулы.

Бэн знал, что всякая детская травма несет собой последствия, а Калум не стал исключением.

Смерть матери на глазах мальчика стала не то чтобы бременем, не совсем клеймом, но чем-то вроде открытой раны, основой цепной реакции, словно раковой опухолью, которая принялась разрастаться и со временем стала неизлечимой.

Смерть всегда выворачивает наружу чужие ошибки и пытается научить самому важному через боль — в этом она чем-то похожа на родительские упреки.

Вспышки необоснованной агрессии становились непомерно частыми в поведении племянника, а Худ старший, хоть и с головой погруженный в работу, никак не мог предположить, какие тараканы могут теплиться в голове Калума.И Бэн не стал церемониться, делая это даже не совсем из формальности — в конце концов, терапевт был вариантом оптимальным.

Калум оборвал мишуру чужих ожиданий, и в этот же момент тысячи прожекторов ударили ему в глаза в виде слоя чужих суждений, в виде справок психотерапевта и прописанных медикаментов — он псих.

Чужая боль стала для него избытком сладости в банке меда.

—
「NOWADAYS」
—

День выдался дождливым.

Скупой серый свет падал сквозь окно в коридоры полицейского участка, выхватывая из темноты вытоптанные до основы «залысины» на узкой ковровой дорожке, проложенной посредине.

Калум чувствует, как железный поручень раз за разом ударяется о шатающуюся спинку стула. Колесики офисного кресла надоедливо скрипят каждый раз, когда парень плавно перекатывается на нем из стороны в сторону. Оконная рама в кабинете Бэна посвистывает, а ветер, пробирающийся сквозь небольшой проем в помещение, пробирает Худа до россыпи мурашек на смугловатой коже.

— ... И блокировать трассы уже поздно, поэтому нам остается рассчитывать только на свидетельские показания. — Бэн выглянул за жалюзи, удобно перехватывая внушающую стопку бумажек. — Лиззи, принеси этот долбанный кофе, бога ради, что за черт тут вообще творится сегодня!

Бэн угрожающе смотрит на Калума, вольготно развалившегося на офисном кресле, едва ли не закинувшего ноги в почему-то опять заляпанных сырой землей вансах на его рабочий стол.

— Расследование всех фактов сейчас полностью под контролем федеральных агентов... Да, служба окружного прокурора тоже среди участников оперативной группы... — тут в дверь постучали, и Бэн, в одной руке силясь удержать аж четыре папки с документами о каком-то деле, свободной рукой открыл стеклянную дверь, одновременно умудряясь прижимать телефон плечом к уху. — Спасибо, Лиззи. Нет, это я не тебе, идиот. Ну да, они уже прислали какого-то задвинутого придурка из своей хитрой конторы в Брисбэне.

Бэн закрывает дверь и кладет горячий напиток в белой кружке, с выведенной на ней надписью «лучший отец года», на стол. Худ усмехается; у Бэна нет ни детей, ни жены. Его хватает только на тайные интрижки с одной из секретарш.

На паре документов остаются грязные кофейные круги.

Калум протяжно вздыхает. Еще будучи в десятилетнем возрасте, он помнил, как ему приходилось подолгу задерживаться на работе у дяди, потому что Бэн не хотел оставлять малыша с еще не зажившей травмой одного. Когда детектив впервые привел маленького и невзрачного, забитого, бледного, закрытого для всего мира вокруг, маленького мальчика, он казался самым безвредным и тихим существом на свете. В те редкие моменты, когда малыш ронял хоть два-три слова, голос его казался скованным, насквозь пробравшимся болью, наредкость тихим. Персонал часто кидал на племянника детектива соболезнующие, сострадательные взгляды, секретарши угощали  его чашками какао, в своей кокетливо-доброй манере трепали его непослушные кудряшки.
А еще был детский психолог; женщина со строго заколотыми волосами и красной помадой, которая посоветовала ему вести записи. И все в участке помнят, как мальчишка сидел на скамье ожидания, когда дядя в очередной раз задерживался на работе допоздна, и черкал что-то в своем блокноте.
Взгляд скользил по испещренным мелким почерком листам. Первые записи были совсем детскими: наклон букв гулял, было много зачеркнутых предложений, нарисованных повсюду только ему понятных образов и фигур.

Бэн помнит, как к концу рабочего дня, он застал племянника спящим на скамье, а в руках малыш сжимал блокнот. Первая запись была с пометкой «Калум Томас Худ, 8 лет».
Калум всегда писал свое имя полностью, бережно выводя каждую букву в фамилии — единственное, что осталось ему от родителей.

А сейчас Калуму девятнадцать, и его «травма» обросла ядовитым плющом, он сам выстроил вокруг себя колючий барьер, и почти каждый день в кипящем жизнью участке появляется его долговязый силуэт.

Знакомые лица сотрудников мельтешат по участку с кипами бумаг, иногда здороваются с ним чисто из формальности и одаривают этим взглядом, мол, посмотрите, вот, что люди подразумевают, когда говорят «оборванная жизнь». И взгляды, полные раздражающей жалости.

Бэн сажает его на этот треклятый стул, потому что по-прежнему боится оставлять Калума одного с самим собой; ведь он знает, что может из этого последовать. Сама мысль о том, что это своеобразный бунт — невозможна; она есть крамола и табу.

Оттого он даже не осмеливается отпустить Калума, — хотя давно пора, — из собственного дома, так ведь будет безопасней. Он старается иметь, если не полный, то хотя бы частичный контроль над племянником. Старается помочь, хотя его помощь Калуму больше напоминает лютые пытки, будто тот был грешником на пятом круге ада.

Худ бы предпочел жить где-нибудь на окраине города, где-нибудь в спальном районе, где всегда тихо и безлюдно, в каких-нибудь дешевых апартаментах без горячей воды и обогрева, в окружении лишь его кисточек и холстов, старых виниловых пластинок с классической музыкой и многочисленных черно-белых фотографий матери, снятых старым полароидным фотоаппаратом.

Но сейчас он живет с дядей, который обязывает его проходить курс реабилитации, работает в кофейне на пересечении седьмой и девятой авеню, — это прихоть терапевта, — и почти каждый гребанный день он появляется в полицейском участке, где проводит свободное время за чтением отчетов по нераскрытым делам. В этом плане он — настоящая ходячая энциклопедия.

— Говорит, что проблема в том, что половина из них вообще не соображали, где они и что с ними, а некоторых пришлось госпитализировать. А в комнате для задержанных один парнишка, больше всего подходит на роль продавца синтетической дряни.

Калум начал негромко, но выразительно постукивать карандашом по корешку одного из томов свода законов, словно напоминая, что время идет.

— Перезвоню тебе позже. Не забудь послать отчет по электронной почте, Уэйд.

Бэн провел пальцем по сенсору и, кинув телефон на рабочий стол с глухим стуком, сел за кресло. На его столе уже с полгода разложен пасьянс из газетных вырезок об убийстве трех молодых людей, и он все листает архивы, ища подобные случаи. Калум мимолетом глядит на сосредоточенное лицо дяди, который делает пару больших глотков кофе, а потом откладывает стакан в сторону и устремляет взгляд на вырезки, что-то попутно выписывая в большой тетради.

Калума это веселит. До безумия. Он бы рассмеялся Бэну в лицо, если бы мог, но Худ чертовски осторожен.

Лучший детектив в этой округе, говорят все. Профессионал в своем деле, отзываются о нем.

— Какие успехи, Кэл? — говорит мужчина, не поднимая глаз с бумаг.

— Как обычно. — отвечает Калум, прикрывая глаза. С последнего сеанса терапии прошло три дня, и уже три дня он только и думает о том, что не хочет возвращаться туда.

Он вспоминает о том, что сегодня повторный сеанс и его смена в кофейне, и это отнюдь не делает ситуацию лучше.

А еще он старается не ловить себя на том, что в мысли время от времени приходит образ зеленоглазой девушки.

Тут Бэн сделал очередной глоток кофе, выпрямился, на какое-то время отложив ручку в сторону, и всмотрелся в глаза племянника:

— Приятель, мы с тобой не на задании, и тебе не обязательно держать все в пределах конспирации, ладно?

Калум ответно взглянул на дядю, и ему вдруг показалось, что Бэн, будто бы от дискомфорта, заерзал на своем месте. Худ усмехнулся.

— Восемь человек, какое-то дерьмовое печение, от которого веет перспектива выкашлять свои внутренности, если возьмешь его в рот, и руководитель, похожий на спившегося Эда Ширана. Расклад устраивает?

Он покосил взгляд на свою обувь. В дверь кто-то постучал, а за пределами кабинета слышались возгласы «Я нихрена там не делал, понятно? Конституция Австралии все еще позволяет мне зарабатывать деньги тем, что бывает в моем рту!»

— Минуту! — прокричал Бэн, отвернувшись в сторону двери, а следом снова кинул свой, порядком, раздраженный взгляд на Калума. — А из хорошего?

Калум иронично принялся загибать пальцы, но Бэн нервно вздохнул:

— Перестань, черт возьми, я серьезно! Ты отвергаешь любые мои попытки наладить с тобой отношения, любые попытки помочь справиться с этими неурядицами, через которые ты проходишь, а все, что делаешь ты — заставляешь меня чувствовать себя так, будто корень всего этого дерьма кроется во мне!

— Ты называешь это неурядицами? То, что твой брат сидит за убийство и изнасилование, я полагаю, тоже неурядица, да?

Он зажмурил глаза и принялся нервно потирать переносицу. В дверь снова постучали, и Бэн закричал:

— Да подождите вы, мать вашу, еще немного!

Дядя вдруг посмотрел на Калума таким взглядом, что Худу младшему на мгновение показалось, что перед ним был не опытный криминалист, а избитый жизнью, глубоко несчастный человек.

— Перестань отвергать все мои попытки помочь, слышишь?

По ту сторону двери кто-то гнусавит:
— Сэр, вам срочно нужно на это взглянуть, пожалуйста, откройте дверь.

Калум смотрит вниз, и с его губ слетает тихое, переходящее в болезненный шепот:

— Оставь попытки, Бэн.

↻

Холодный воздух тянул едва уловимым запахом сигаретного дыма, — Ава щурится, утыкаясь носом в воротник толстовки, — шинами и свежестью. Вокруг снуют толпы людей, машины, прокладывающие себе путь в стремительном потоке общего движения.

Ветер морозит кожу, перед глазами мелькают десятки лиц, в ушах звон голосов.

Мимо со свистом проезжает машина, а Ава вдруг вспоминает, как в детстве она всегда пряталась между балками у проезжей части, убежав из дому после ссоры с родителями. Тогда ей казалось, что нервы на пределе и хуже уже некуда, но сейчас, оглядываясь назад, в безрадостное детство, она понимает, что все это было лишь детским лепетом.

Все как будто шло по нарастающей: она попадала в ситуации, которые сначала можно было бы классифицировать как «трудные», потом как «рискованные» и так далее, вплоть до кульминации — когда она оказалась под опекой тети, искренне проклинающей все вокруг за то, что ей пришлось стать опекуном девочки. А дело в том, что мать Авы, связавшись с очередной сомнительной компанией, умотала в центральные графства Англии с неким Большим Элом, который не смотрел людям в глаза и извечно сжимал в огромном кулаке банку пива, словно ручную гранату. Через какое-то время отец спился и — ох, трагедия, — попал под колеса фургона случайного дальнобойщика.
Девочку нашли спящей в школьной раздевалке, и когда социальные работники перезвонили, Николь сказала, что может стать опекуном ребенка.

Ава импульсивно, будто от долгого и беспокойного кошмара, одернулась, находя себя стоящей посреди оживленной толпы. Она думает о том, как сильно не хочет возвращаться домой, не хочет снова видеть это страдальческое выражение лица Николь.

Неожиданная капля приземлилась ей на нос, а потом моросящий дождь покрыл бусинами незащищенную убором светлую макушку, лег на плечи, сомкнутые веки и одежду.

В паре метрах от нее светилась кофейня; на окнах горели восклицательные знаки и выведенные неоновыми проводами извещения об акциях.

Девушка прибавляет шаг.

***

Теплый воздух заставил напряженное от уличного холода тело ощутимо расслабиться. Приглушенный свет, стены в декоративном кирпиче с излишне небрежной замазкой швов, потолок в пятнах штукатурки разного оттенка.
Она вдыхает заманчивый аромат терпкого кофе, замечает пару человек в углу помещения полупустой кофейни и направляется прямо к прилавку, где долговязая фигура бариста возилась с гудящими кофе-машинками.

— Пардон? — Ава и понимает, что ее, наверняка, не услышали, но стоит человеку по ту сторону стойки развернуться, и все органы завязываются в тугой-тугой узел от волнения.

Его лицо не выражало ни удивления, ни усмешки, ни-че-го: единственное, что заметила Ава — от центра к краям расширенных зрачков расходились медового цвета прожилки, и это показалось девушке завораживающим.

— Будешь что-то заказывать? — незаинтересованно спросил он.

— Один латте, пожалуйста. — промолвила Ава, на автомате оттягивая рукава вниз.

— Латте. — хмыкает Калум, отворачиваясь к панели машинки, на которой сначала загорается огонек, а потом она начинает выплевывать горячий кофе в стоящий на подставке небольшой стеклянный кофейник.

Парень возится с аппаратом, пока Ава пользуется возможностью разглядеть его: рукава клетчатой рубашки подвернуты в три четверти, и взору доступны мастерски выведенные на смуглой коже татуировки. Она задумывается о том, насколько непостоянен парень — то неприкрытые откровенности так и хлещут из него, то он едва открывает рот.

Баркер сама не замечает, как незамысловато выговаривает:

— Тебя не было на терапии сегодня.

Ей кажется, что он пропустил мимо ушей очевидную констатацию факта, но потом слышится ответ.

— Многого не упустил. — он наливает напиток в длинный картонный стакан. — Психология – совершенно бесполезная наука, она абсолютно иррациональна и основана лишь на домыслах и косвенных фактах. Тем более, что Тейт – какой-то ипохондрик.

Он поворачивается к ней, ставит стакан с кофе на прилавок, и на мгновение его взгляд цепляется за что-то позади Авы. Девушка не оборачивается.

— Три доллара и двадцать центов.

Мятые купюры ложатся на деревянную поверхность, его пальцы касаются ее, и отчего-то ей кажется, что все тело обдает жаром. Возможно, это верх юношеского максимализма, но Баркер все равно одергивает руку.

— Спасибо. — шепчет Ава.

Улица встречает холодным воздухом. Людей теперь в разы меньше — только иногда снующие туда-сюда случайные прохожие, и то загоняемые темнотой вечера в помещения пабов или кафе.

Чувство такое, словно кто-то смотрит на нее, и этот взгляд сдирает с нее кожу живьем, пускает свинцовые пули в затылок. Она оборачивается — никого. Мокрые плиты под ногами сменяются поросшим травой асфальтом. Улица вдруг изгибается под углом, Ава петляет за поворот, и тут немой крик застревает где-то в гортани.

Фигуру сотрясает мелкая дрожь, губы под ладонью судорожно стараются высвободиться, открыть проход для спасительного глотка воздуха.

Спина прижата к каменной поверхности стены, а кофе выскакивает из дрожащих рук.

В свете фонаря перекошенное в оскале лицо мужчины средних лет казалось ей маниакально-пугающим. Вокруг горла будто бы возник металлический ореол, не дающий возможность вдохнуть.

— Забудем правила хорошего тона, ясно?

Перед глазами все поплыло.

— Будешь идти впереди меня. Ступай прямо, пока я не велю свернуть или остановиться. Пошла, — приказал он.— Шевели ножками, они у тебя просто загляденье.

Тело словно затекло — она не была в силах пошевелить ни одной конечностью. Когда мужчина завел руку назад, замахиваясь, Ава напрягла все мышцы, в надежде отскочить или даже упасть, чтобы уклониться от удара.

Но боли не следует. Девушка не осмеливается разомкнуть веки, пока не слышит приглушенный удар и хруст гравия.

Знакомая высокая фигура возвышается над мужчиной.

Лежащий на грязном полу выхаркивает много крови; кровь стекает по шее, просачивается в ткань одежды. Он пытается остановить поток, запрокинув голову назад, но гортанные звуки снова и снова вырываются наружу — мужчина захлебывается в собственной крови.

— Господи! — Ава прижимает руку ко рту, чтобы не закричать.

Тяжелые ботинки Калума с глухим ударом врезаются человеку между ребер, кажется, выбивают печень, потому что весь рот мужчины заляпан кровью, а Худ и не думает останавливаться: слепая ненависть доминирует в его действиях. Он хватает конвульсивно дергающегося мужчину с асфальта и что есть мощи толкает в стену.

— Долбанный бастард, — выплевывает Калум ему прямо в лицо.

Ава всхлипывает, в оцепенении стоя на месте. Всего лишь на мгновение Худ отворачивается от полуживого тела и взгляды их встречаются.

В воцарившемся молчании становится будто бы наэлектризовано, густо и душно. Напуганная до смерти Авалайн с опаской смотрит в лицо своему «спасителю», ухмылка которого выдавала изрядную долю удовлетворенного садизма.

Мужчина срывается с места, еле спасаясь хромым бегом. Калум бы догнал его, если хотел. Но сейчас он смотрит на нее — черты лица исказились в настоящем страхе, глаза по-оленьи большие и напуганные. Полные губы дрожат отнюдь не от холода.

Ава смотрит на его окровавленные кулаки, и когда Калум делает небольшой шаг навстречу к ней, девушка срывается с места.