bring me the horizon [calum hood] | #wattys2016

v. особая смерть.

Дни перетекали в недели, недели — в месяца, а месяца становились годами, но все это время он неизменно наблюдал за тем, как сотрудники полиции сидели за пасьянсом из газетных вырезок, как они, казалось бы, уже взяли след, и Худ представлял себе холодные стены отсыревшей камеры, сухие пайки и животные избиения, — которые он вполне заслужил, — однако они все никак не выносили вердикта. Казалось бы, вот он, убийца, прямо под носом опытных детективов, но складывалось стойкое впечатление, что он стал серым пятном, которое не то, чтобы было трудно заметить — его не было видно совсем.

Он носил тяжкое бремя у себя за пазухой, горькие воспоминания под сердцем и молчал, потому что так было нужно.

—
「NOWADAYS」
—

— Я хочу сказать, что факт остается фактом: всем наплевать на свою работу, все ненавидят свою работу, я ненавижу свою работу, ты мне говорила, что ненавидишь свою... Вернуться в Канберру? Для того ты переводилась из Ю-Си-Эл-Эй в Стэнфорд? Подожди, что ты имеешь в виду? Переспала с Александром?

Николь кладет на столешницу порядком измятую «Australia Today», которую положили сегодня под дверь, открывает кухонный шкаф и вытаскивает оттуда пузырек. Быстро глотает  таблетки адвила, мультивитамины и калий, запивает их минеральной водой Evian, о чем-то бездумно бормоча.

На кухне пахнет подгорелыми тостами, по телевизору рутинно отшучивается Джимми Фэллон, а на соседском чердаке, кажется, снова завелись белки, потому что их пес без умолку воет и лает. Виски сводит головной болью.

Ава сидела за барным стулом, понуро опустив плечи, вяло ковыряла вилкой в тарелке, как бы силясь узнать, что таится в недрах омлета — от запаха еды к горлу подкатывал ком отвращения, — и нехотя слушала стрекотню Николь.

— Есть теория, что если ли ты подхватил генитальный герпес, переспав с инфицированным человеком, то можешь заодно подхватить что угодно — болезнь Альцгеймера, мускульную дистрофию, гемофилию, рассеянный склероз, муковисцидоз, церебральный паралич, дислексию, господи, — от члена можно подхватить дислексию!

— Дислексия не вирус, Николь. — отстраненно тянет Авалайн.

Женщина смотрит на Аву с легким прищуром, как бы выражая недовольство, и в ее глазах была бы видна ярко выраженная злоба, но взгляд ощутимо смягчен принятым с утра литиумом.
Хотя Ава, возможно, излишне эмоциональна; может быть, она смотрит на а-ля греческую колонну позади Баркер, или на жалюзи, или на стоящие вдоль бара продолговатые вазы с белыми тюльпанами.

Агрессия. В его движениях доминировала слепая ненависть, животная жестокость. Она жмурится и вспоминает глухие звуки ударов его подошвы об уязвимое, безвольно лежащее на холодном асфальте тело. Кровь. Было много крови — она собиралась на губах и стекала вниз по щетинистому лицу мужчины.

— А кто будет у Феликса? Подожди, дай угадаю. Анна, Кортни, Малдвин, Надин, Жорж... я пока права? Может быть, какие-то богемные дружки Александра.

Это случилось слишком импульсивно. Она помнит хруст мелких сочленений костей, сгустки крови, выступающие слезы на глазах и свой собственный всхлип, резонно вырвавшийся с губ. Снова холодящие кожу образы тела, сплошняком покрытого синяками и сеткой из гематом, кое-где проступала кровь из-под содранной кожи.

Из большого стеклянного шкафа Николь достает булочку с отрубями, пакетик с травяным чаем и упаковку овсяных хлопьев. Она дергает дверцу холодильника и выуживает оттуда пачку соевого молока.

Грудь сжимало, дыхание стало прерывистым и натужным. Ее бросало то в жар, то в холод. Тревога завязывалась внутри тугими неразвязными узлами. 

И она может поклясться, что он дал мужчине убежать вовсе не потому, что развлекаться с полуживым телом было бы — подумать только, — скучно.

Когда он взглянул на нее, этот взгляд ощущался как что-то морозящее все ее существо, но в то же время чем-то обездвиживающим, вводящим в полный ступор.

Тетя говорит что-то там о новом CD-проигрывателе, беспечно лопочет о новых пшенично-рисовых пирожных с низким содержанием натрия.

Взгляд Авы вдруг натыкается на строки газеты, заголовок передовой гласит: «Дело об убийстве троих студентов остается открытым». И девушке в один миг становится отчего-то слишком не по себе, дискомфорт ощущается во всем теле, такое чувство, будто нервные окончания находятся непростительно близко к коже, что автоматически делает всю поверхность ее тела уязвимой; ее пробирает неприятное чувство, необоснованная тревожность.

— Слушай, я своими глазами видела, как твой Феликс трепался по телефону с исполнительными менеджерами и при этом плел долбанную менору. А в прошлом декабре он приволок в офис куст хануки. — Николь нерасторопно потягивает зеленый чай.

Ава отодвинула от себя тарелку с несъедобным омлетом, прокашлялась, прежде чем произнести:

— Слушай, мне нужно собираться. Терапия в пять.

— Тебя подвезти? — Николь ставит чашку на столешницу.

— Пройдусь пешком.

Ава спрыгивает с барного стула и направляется к лестнице, когда слышит:

— Будь осторожна, детка!

↻

— И Если не считать того, что, когда веко опускается, кожа слишком сильно натягивается, с первого взгляда даже не понять, что у меня что-то не как у других – по крайней мере, так уверяет моя подруга Мэри. Но люди все равно замечают. — Клара рассказывает историю о деспотичном отчиме и встряхивает волосами, чтобы они прикрыли шрам на левой стороне. —
Зачастую они слишком хорошо воспитаны, чтобы что-то сказать, особенно если уже старше четырех лет, когда дети еще жестоко честны, а потому тычут пальцем и спрашивают матерей, что у меня с лицом.

Худ смотрит вперед, но стул напротив непривычно пустует. Он закрывает глаза.
Тейт говорит что-то о вреде таблеток.

Но на таблетки Калум никогда не садился настолько, чтобы чуть было не убить человека. Признаться, он даже пропускал прием некоторых из них, потому так мозг отказывался воспринимать что угодно, кроме сна, стоило только запить злополучные пилюли.

— Нет необходимости извиняться, Авалайн. Ты можешь занять свое место.

И тут он вспоминает, как два дня назад, — они прогадали все быстрее, чем он предполагал, — в сводке новостей писали:

«Тело было найдено в канализации на перекрестке центральных улиц города. Экспертиза установила, что сорокалетний Чад Мартин скончался от множественных ножевых ранений».

Калум упирается своим взглядом в личико девушки; она выглядит сосредоточенной на речи руководителя, — делает вид, что сосредоточена, — ее брови смещены к переносице, губки, порядком обветренные, плотно сжаты, а лицевые мышцы едва подрагивают, и он прекрасно знает, почему.

Он вспоминает тело мужчины, вспоминает его крики, плотно сбитое тело; его противный голос удачно гармонировал с отталкивающей внешностью: щетинистое лицо, воспаленные глаза, мясистый, разбитый нос, шрам у правой брови; от тела несло мочей, гнилью и перегаром.

А потом он вспомнил, что от него осталось. Вместо глаз — пустые темные провалы, словно прожженные насквозь дыры. Лица не стало: кожа и мышечная ткань выглядели обглоданными, будто бы тут поработал хищник, хотя хватило немного поорудовать ножом; ох, крики были зверскими.

Ава она сидит тут, перед ним, как ни в чем не бывало, даже понятия не имея, что произошло.

Тут он чувствует, как ее робкий взгляд все-таки падает на него: несмело, боязливо, будто бы случайно.

Калум представляет, как грубая веревка касается кожи почти нежно, но стоит затянуть чуть сильнее, как нервные окончания начинают искрить. Боль не настолько сильна, чтобы всерьез возникло желание освободиться, но достаточна, чтобы почувствовать: еще одно движение — и будет яркий слепящий взрыв.

— Хорошо, на сегодня вы свободны. Не забудьте про задание, ладно?

Он хмурится, сжимает руки в кулаки, — чувствует, как зажившие корочки ран расходятся, и выступает кровь, — трясет головой, и понимает, что вылетает из помещения первым. Быстро проходит по коридору, стремится побыстрее вдохнуть опаляющего легкие воздуха — и тогда улица встречает его колючим холодом.

Он заворачивает на полупустую парковку, потому что знает, что тут никого нет. Худ тянется за пачкой сигарет.

Он знает, что долгое слитное движение языка по вспухшим рубцам на коже — удовольствие тонкое, как и саднящая боль от него. Эта боль совсем другая. Она накатывает волнами, приливами. Сначала она еле заметна, но с каждым глубоким вдохом становится тяжелее, ярче.

Веревка обвивает тонкую, длинную девичью шею плотно, но ощущение сдавленности теряется на фоне того, как взрываются ощущениями от каждого вдоха напряженные легкие, словно попавшие в плен между двух петель.

Сигарета уже между его губ, сознание болтается вверх-дном, выкурить все эти баснословные проекции мозга из себя, заставить чувствовать хоть что-то, но мысли заполняют непристойные, зверские, кровавые образы, прикрытые только лишь сигаретным дымом. Он чувствует, знает, что не в себе прямо сейчас.

И тогда случается то, чего случится не должно было.

Перед ним появились глаза. Блестящие, зеленые, как изумруды, они могли соперничать с драгоценными камнями на короне самой Марии Антуанетты.

— Дерьмо, — растерянно бормочет он, выхватывая дрожащими длинными пальцами сигарету, зажатую между губ. Что-то давит на него, когда он понимает, что она неотрывно, но робко следит за каждым его движением. — Не помню, чтобы мы менялись ролями.

Она стоит, не роняя ни слова, а он выжидающе смотрит. Воздух наполнен напряженным ожиданием.

— Ты не можешь просто продолжить молчать, — процеживает он, когда чувствует, что тушит горящую сигарету о тыльную сторону своей руки. У нее в глазах страх, но она не двигается с места.

— Прости, ты прав, просто... Я, очевидно, отнимаю у тебя время, но... — она глубоко вздохнула. — Я хотела поблагодарить тебя. Если бы не ты, не знаю, что бы произошло.

— Вот как? — резко выпалил Худ. — А я догадываюсь, Авалайн.

— Да, я знаю. Мне нужно было бы быть внимательнее... Спасибо. — она сорвалась на шепот.

Калум старался не смотреть ей в глаза. Изучал родинки на мраморно-бледной коже, смотрел на вздернутый нос, на губы, ямочку на подбородке. Куда угодно, но не в глаза.

И тогда наступила интродукция к окончательному решению. Это было сравнимо с просмотром меню перед тем, как заказать блюдо. Полиция была бы в недоумении и растерянности. Конечно, в конце концов, они могут его вычислить, но едва ли. Слишком он искушен в своем деле. Джекил и Хайд своего времени.

Ее спина неестественно выгнута, губы распахнуты в тихой мольбе, — перестань, перестань, перестань, — а все ее тело покрыто ожогами от сигарет, пеленой гематом, кое-где видны засосы.

Все сознание до корешков пропиталось безумством. Он без труда убедил себя, что следует инстинкту, а инстинкт, как известно, слеп, и поэтому ему позволено пренебрегать разумом. Его взгляд скользит вниз и натыкается на багровый потек, охватывающий всю ее коленку.

— Откуда такая красота? — спрашивает он как бы невзначай, кивая на колено.

— Ударилась. Он пройдет еще нескоро, — Ава посмотрела вниз, — Я гемофилик, для меня любой удар – синяк месяца на три.

Через мгновение, Ава добавила:
— К слову... Тейт все еще твердит о том задании, а мне, по-видимому, правда не с кем его делать, учитывая, что следующий сеанс совсем скоро. Так что, может... Мы все же сделаем эту чепуху вдвоем?

Калум смотрит на нее как будто бы отсутствующим взглядом. А потом улыбается. 

— Раз так, буду ждать тебя у себя к шести. Где я могу написать адрес?