ты для них - никто

утро начиналось с дрожи.
не той, что бывает от холода, а внутренней — мелкой, липкой, расползающейся по телу, будто кто-то рассыпал под кожей стеклянную крошку. Глеб лежал на спине и смотрел в потолок, стараясь не шевелиться, потому что любое движение отзывалось тянущей болью в висках и неприятным подташниванием.

в квартире пахло вчерашним дымом и чем-то сладковато-лекарственным. он не сразу вспомнил, откуда этот запах, а потом — вспомнил слишком отчётливо. сироп от кашля, оставленный кем-то из прошлых гостей, полупустой флакон, валявшийся на кухонном столе рядом с кружкой и зажигалкой. гликодин. смешно и мерзко одновременно — как будто болезнь и попытка её заглушить перепутались местами.

Глеб медленно сел, опустил ноги на пол. пол был холодным. тело — тяжёлым, как после долгой болезни. он провёл рукой по лицу, ощущая щетину, липкость кожи, собственную усталость, от которой невозможно было отмахнуться.

на телефоне — несколько уведомлений. он не стал смотреть сразу. сначала пошёл на кухню, налил воды, выпил почти залпом. вода не принесла облегчения, только слегка смыла сухость во рту.

он всё-таки взял телефон.

сообщений от Лизы не было.

это было хуже, чем если бы было что-то резкое или холодное. пустота в чате ощущалась как пауза, затянувшаяся дольше, чем допустимо. глеб поймал себя на том, что подсознательно ждёт: вот сейчас, сейчас экран загорится, и появится её имя. но экран оставался тёмным.

он сел за стол, закурил, глядя в окно. город уже жил своей дневной жизнью: кто-то шёл на работу, кто-то ругался по телефону, кто-то тащил пакеты из магазина. обычные люди, обычные маршруты. всё это существовало параллельно его внутреннему хаосу, не пересекаясь с ним.

кудрявый подумал, что именно так и выглядит отчуждение: не одиночество, не трагедия, а ощущение, что ты находишься в другом слое реальности, который никому не интересен.

телефон всё же завибрировал.
не Морозова.

сообщение от менеджера:
«сегодня вечером саундчек, не опаздывай. точка та же.»

Викторов выдохнул сквозь зубы. концерт. сцена. лица. свет. ожидания. он почувствовал, как внутри поднимается раздражение, смешанное с тревогой. он знал, что должен выйти, что должен быть собранным, «в форме». знал, что там, под светом софитов, никто не увидит дрожи в руках и пустоты за рёбрами.

он ответил коротко:
«ок.»

Лиза тем временем сидела в библиотеке универа.
она выбрала самый дальний стол, у окна, где меньше всего людей и где можно было притвориться, что она просто читает, а не бездумно смотрит на строчки, которые не складываются в смысл.

её фамилия в формуляре — Морозова — почему-то всегда казалась ей слишком точной. не в прямом смысле, а в ощущении: холод, который накапливается внутри, если долго молчать. Лиза аккуратно подчеркивала карандашом определения в учебнике, но мысли всё равно возвращались к одному и тому же.

она не писала Глебу уже почти сутки.
и это было осознанное решение.

не потому что она злилась. злость была бы проще. злость давала бы энергию, движение. а у неё внутри было другое — усталость. не громкая, не истеричная, а тихая, как хроническая боль, к которой привыкают.

она вспоминала его сообщения, короткие, рваные, всегда будто написанные между делом. вспоминала, как он исчезал, а потом возвращался, как будто ничего не произошло. и каждый раз она убеждала себя, что понимает, что он сложный, что у него «период».

но сегодня ей вдруг стало ясно: периоды у него не заканчиваются. они просто сменяют друг друга.

телефон лежал рядом, экран вниз. она не переворачивала его нарочно. не потому что боялась увидеть сообщение, а потому что не хотела снова первой протягивать руку в пустоту.

вечером она всё же пошла на концерт.
не потому что надеялась на разговор или особенный момент. просто потому что это уже стало частью её жизни — как привычка, от которой трудно отказаться, даже если она больше не приносит радости.

клуб был забит. запах алкоголя, пота, дешёвых духов. люди толкались, смеялись, кричали. кто-то снимал сторис, кто-то искал глазами сцену, кто-то — друг друга. лиза протиснулась ближе к стене, туда, где было чуть тише.

Викторов вышел позже, чем обычно.
он выглядел собранным, почти спокойным. чёрная футболка, растрёпанные волосы, взгляд, направленный куда-то поверх голов. когда он взял микрофон, в зале поднялся шум — кто-то закричал его имя, кто-то просто завизжал.

Лиза смотрела на него и чувствовала странное расхождение. человек на сцене и человек, которого она знала, были похожи и одновременно совершенно разными. там — уверенность, плотность, контроль. здесь — паузы, исчезновения, недосказанность.

музыка накрыла зал.
Викторов пел жёстко, на пределе. голос местами срывался, но именно это и цепляло публику. слова ложились на людей по-разному: для кого-то это был просто саундтрек вечера, для кого-то — повод выложить цитату, для кого-то — возможность кричать в пустоту вместе с ним.

«закаты расплываются под гликодином»

Морозова почувствовала, как внутри что-то сжалось.
она ведь знала, о чём он поёт. не в деталях, не буквально, но на уровне ощущений. это состояние, когда мир становится ватным, когда боль притупляется, но вместе с ней притупляется и всё остальное.

после концерта она не пошла за кулисы.
раньше шла почти всегда. сегодня — осталась на месте, наблюдая, как зал постепенно пустеет. люди выходили возбуждённые, пьяные, обсуждали песни, делали селфи. для них этот вечер был событием. точкой. эмоцией, которую можно положить на полку и пойти дальше.

для Глеба — это был просто ещё один вечер.

он вышел позже, в окружении пары знакомых лиц. увидел причину своих терзаний — ту, что с пепельным блондом — не сразу. когда увидел — замер на секунду, почти незаметно. их взгляды встретились, но она не улыбнулась и не подошла.

он подошёл сам.
медленно, как будто проверяя, не исчезнет ли она.

— привет, — сказал он.
— привет, — ответила она спокойно.

между ними повисло молчание. шум, доносящийся из улицы, гул машин, чужие голоса. всё это заполняло паузу, но не делало её менее ощутимой.

— ты хорошо отыграл, — сказала Лиза, глядя куда-то в сторону.

— спасибо, — Глеб кивнул. — ты... как?

— нормально.

он узнал это «нормально». короткое, закрытое, без приглашения к продолжению. ему захотелось сказать что-то ещё, что-то важное, но слова застревали где-то на уровне груди.

— пойдёшь со мной? — спросил он, почти шёпотом. — просто... пройтись.

блондинка посмотрела на него внимательно.
долго.

— пойдём, — сказала она наконец.

они шли молча. улицы были влажными, фонари отражались в лужах. глеб чувствовал её присутствие рядом, и это было одновременно успокаивающе и болезненно. он не знал, сколько времени они идут, куда именно, и это почему-то было правильно.

— ты сегодня странный, — сказала девушка неожиданно.

— сегодня? — усмехнулся он. — только сегодня?

— нет, — она покачала головой. — сегодня ты... будто чуть честнее. даже когда молчишь.

он остановился.
посмотрел на неё.

— я не знаю, как быть по-другому, — сказал он тихо. — правда.

— я не прошу «по-другому», — ответила лиза. — я прошу «по-настоящему».

он сглотнул.
эти слова задели глубже, чем любой упрёк.

— я боюсь, — признался он. — боюсь, что если перестану глушить всё это, меня просто разорвёт.

она не ответила.
они снова пошли дальше.

где-то на окраине города, в месте, где дома становились ниже, а улицы — тише, Глеб почувствовал, как внутри снова поднимается знакомая тяга. желание заглушить, спрятаться, уйти от этого разговора внутрь себя.

он остановился.
достал из кармана флакон с сиропом.
не смотрел на Лизу.

белокурая посмотрела на флакон.
потом — на него.

— ты думаешь, я не вижу, что с тобой происходит? — спросила она спокойно, но в голосе была боль. — ты думаешь, это незаметно? я не могу бегать за тобой, просто потому что ты всегда будто не здесь.

он молчал.
сжал флакон в руке.
пластик тихо хрустнул.

— я не прошу, — сказал он. — просто... не уходи.

Лиза вздохнула.
подошла ближе.

— я уже слишком долго стою на месте, Глеб, — сказала она. — а ты всё время падаешь. и я не знаю, что будет дальше.

он смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается. слова закончились. остались только взгляды, паузы и этот город, который жил своей жизнью, не замечая их маленькой драмы.

она развернулась первой.
не резко, не демонстративно. просто — пошла в другую сторону.

кудрявый остался стоять.
флакон всё ещё был в его руке.

он не знал, пойдёт ли за ней.
и не знал, что будет сложнее — пойти или остаться.