ты для них - никто

утро было грязным.
не в смысле света — солнце било в окно так ярко, будто специально издевалось, — а в ощущениях. Глеб проснулся с привкусом металла во рту, с дрожью в пальцах и тупой, вязкой болью где-то за глазами. потолок плыл, как плохо натянутая декорация, и казалось, что если долго смотреть в одну точку, она начнёт проваливаться внутрь.

он лежал, не шевелясь, прислушиваясь к себе. сердце билось неровно, с перебоями, будто не до конца решило, стоит ли вообще продолжать. в животе было пусто и муторно, тошнота накатывала волнами. глеб сглотнул и тихо выругался — голос прозвучал хрипло, чуждо.

на полу валялась тетрадь, раскрытая на странице с ночными записями. он приподнялся на локте, посмотрел. строчки были кривыми, буквы съезжали, но смысл читался слишком ясно. про пустоту. про то, что мир под чужой подошвой. про то, как легко всё свалить на «так сложилось», «не повезло», «сектор-приз».

— пиздец, — прошептал он и закрыл глаза.

телефон лежал рядом, экран погас. кудрявый знал, что там будет, ещё до того, как разблокировал его. несколько пропущенных от серафима. одно сообщение от менеджера про репетицию. и Лиза.
сообщение от неё было коротким. без упрёков. без драматичных фраз.

«ладно. просто знай, что я больше не буду писать первой.»

он смотрел на эту строчку долго. слишком долго. внутри что-то щёлкнуло — не громко, не трагично, а тихо, как ломается тонкая стеклянная перегородка. он не почувствовал ни паники, ни резкой боли. только усталое осознание: вот и всё. ещё один мост сгорел, даже не успев толком загореться.

Викторов отложил телефон и сел. встал не сразу — ноги подкашивались, в голове шумело. он пошёл в ванную, включил холодную воду и сунул под неё лицо. вода обжигала, но это было лучше, чем ощущение липкости внутри. он смотрел на своё отражение в зеркале: впалые щёки, красные глаза, синяки под ними. человек, который выглядит так, будто давно не принадлежит самому себе.

он рассмеялся. коротко и зло.

— герой андеграунда, — сказал он отражению. — блядь.

репетиция была днём. он знал, что идти надо, даже если внутри всё протестует. музыка — единственное, что ещё хоть как-то держало его в реальности. Глеб натянул чёрную худи, нашёл сигареты, сунул в карман. есть не стал — от одной мысли скручивало желудок.

студия встретила его привычным полумраком и запахом пыли, дерева и старых проводов. Даня уже был там. сидел с гитарой, перебирал струны, как будто разговаривал с инструментом шёпотом. он поднял голову, когда Глеб вошёл, внимательно посмотрел — слишком внимательно.

— ты как? — спросил он, и в этом «как» было всё.

глеб пожал плечами.

— нормально.

Баслин не стал спорить. он вообще редко спорил. просто кивнул и вернулся к гитаре. в этом молчаливом принятии было что-то почти болезненно честное. не жалость, не давление — просто факт: ты здесь, и этого достаточно.

репетиция шла тяжело. Глеб несколько раз сбивался, голос срывался, в голове всплывали образы, которые он пытался загнать поглубже. Лиза на подоконнике. Лиза в темноте комнаты. Лиза, которая больше не будет писать первой. каждую паузу он заполнял сигаретами, дымом, матом.

— давай ещё раз, — сказал Даниил спокойно, когда очередной кусок развалился.

Глеб кивнул.
он знал, что если остановится, если даст себе паузу, всё посыплется окончательно.

после репетиции он не поехал домой. поехал к Серафиму. это уже стало привычкой — как будто у этого маршрута не было альтернатив. у него — у Серафима всегда кто-то был: люди, смех, бутылки, музыка. иллюзия жизни, в которой не нужно быть наедине с собой.

квартира встретила его шумом. кто-то смеялся на кухне, кто-то спорил о музыке, кто-то просто лежал на полу, глядя в потолок. Глеб прошёл внутрь, не здороваясь. взял первую попавшуюся бутылку, сделал глоток. потом ещё один.

Фима подошёл позже, хлопнул его по плечу.

— ты вовремя. сегодня весело.

кудрявый усмехнулся.

«весело» у них означало одно и то же: много всего, что помогает не думать.

порошок снова появился на столе, как будто никуда и не исчезал. Глеб смотрел на него, чувствуя знакомое притяжение и такое же знакомое отвращение. он знал, чем это закончится. знал каждую стадию: короткий подъём, иллюзия контроля, а потом — провал, тревога, пустота, желание ещё.

он сделал дорожку. потом вторую. потом третью. алкоголь смешивался с этим в голове, создавая ощущение, будто мир наклоняется, как гироскоп, и ты просто пытаешься удержаться, чтобы не вылететь.

тело начало вести себя странно: руки дрожали, сердце колотилось, мысли скакали. Глеб чувствовал, как внутри нарастает тревога, как будто что-то вот-вот прорвётся. он попытался заглушить это ещё одной дозой — ошибка, которую он совершал раз за разом.

— эй, — Серафим поймал его взгляд. — может, хватит?

Глеб отмахнулся.

— не сейчас.

он вышел на балкон, закурил. воздух был холодным, но не приносил облегчения. в голове всплывали фразы, образы, обрывки песен. он вдруг остро почувствовал, насколько всё это бессмысленно: тусовки, вещества, люди, которые приходят и уходят, не оставляя следа. он был окружён толпой и при этом абсолютно один.

в какой-то момент его накрыла паническая волна. резкая, внезапная. дыхание сбилось, грудь сжало, в ушах зазвенело. он присел на корточки, обхватив голову руками, чувствуя, как реальность распадается на куски.

— Глеб, — голос Серафима был где-то далеко. — Глеб, смотри на меня!

он смотрел, но видел плохо. мир плыл, лица искажались. внутри было ощущение, будто его вывернули наизнанку и оставили так, без защиты. никакого кайфа, никакой свободы — только страх и полная потеря контроля.

это длилось долго. слишком долго. когда отпустило, он был выжат, как тряпка. сидел на полу, прислонившись к стене, мокрый от пота, с пустым взглядом.

— вот поэтому я и говорю, что ты себя тотально убиваешь, — тихо сказал Фима.

Глеб не ответил.
он и сам это знал.

ночь закончилась так же, как и началась — пустотой. Викторов ушёл под утро, когда город снова начал шевелиться. он шёл по улице, чувствуя, как тело ноет, как внутри всё дрожит от отходняка. каждое движение давалось с трудом.

он снова вспомнил Лизу. не как образ, не как мечту, а как реального человека, который когда-то сидел рядом и ждал. ждал его слов, его присутствия, его выбора. и он этот выбор сделал. не в её пользу. и даже не в пользу себя.

кудрявый остановился посреди тротуара, закурил, глядя на проезжающие машины. люди внутри них ехали по своим делам, в свои жизни. у каждого была своя траектория, свои якоря. а у него — только бесконечное падение, замаскированное под движение.

он понял, что именно это и есть «сектор-приз». не внезапная трагедия, не громкий финал, а медленное стирание. когда ты вроде бы жив, но тебя всё меньше. когда для сцены ты — голос и образ, для тусовок — компания, для города — очередной прохожий. а по-настоящему — никто.

и чем дальше он шёл, тем яснее становилось: выбраться из этого будет почти невозможно. но пока он даже не пытался. пока он просто шёл вперёд, принимая ношу как должное, снова и снова наступая на одни и те же грабли, убеждая себя, что иначе не умеет.

———————
если понравилось, подпишись на тгк: melanchra
там больше интересного!