ты для них - никто

ночь после их молчаливого расставания оказалась длиннее всех предыдущих.
Глеб шёл по улице, не оглядываясь, будто за спиной не осталось ничего, кроме пустоты. дождь моросил, липкий и вязкий, как мысли, которые невозможно вытрясти из головы. город дышал ровно и равнодушно: витрины, фонари, редкие машины — всё существовало отдельно от него, не замечая ни боли, ни усталости.

он зашёл в ближайший круглосуточный. свет там был слишком ярким, резал глаза. кассирша лениво кивнула, не поднимая взгляда, когда Глеб поставил на прилавок бутылку дешёвого красного и пачку сигарет. в этот момент ему показалось, что он и правда — никто. без имени, без истории, без будущего. просто человек, которому нужно чем-то залить пустоту внутри.

бутылка открылась ещё на улице. он сделал первый глоток — слишком большой, обжигающий. алкоголь прошёл по горлу, оставив металлический привкус и короткое ощущение тепла, которое тут же сменилось тошнотой. Глеб знал это чувство наизусть. оно никогда не приносило облегчения, но он всё равно возвращался к нему, как к единственному знакомому способу не чувствовать.

он дошёл до подъезда с облупившейся дверью — того самого дома, где часто собирались у Серафима. сегодня там было тихо, но Глеб знал код. лестница встретила его запахом пыли и старого табака. на пролёте кто-то оставил пустую банку из-под энергетика и окурок, затушенный о подоконник.

квартира Сидорина была приоткрыта. внутри играла музыка — негромко, лениво, будто для фона. кудрявый толкнул дверь плечом и зашёл, не разуваясь. Фима сидел на кухне, развалившись на стуле, с телефоном в руках.

— о, — протянул он, подняв голову. — ты как всегда вовремя.

Глеб молча прошёл мимо, поставил бутылку на стол и снова сделал глоток. серафим не задавал лишних вопросов — он умел чувствовать моменты, когда слова только мешают.

— Лиза? — всё же спросил он, осторожно.

Викторов коротко кивнул. больше говорить не хотелось.

на столе лежал свёрток. маленький, почти незаметный. Глеб посмотрел на него, потом на Серафима. тот пожал плечами, как будто речь шла о чём-то обыденном, вроде пачки сахара.

— хочешь — бери. не хочешь — не бери.

Глеб знал, что не хочет. и знал, что всё равно возьмёт.
пальцы дрогнули, когда он развернул бумагу. белый порошок казался слишком чистым, слишком чуждым для всего, что творилось у него внутри. он высыпал часть на экран телефона, нашёл пластиковую карту, глубоко вздохнул — и сделал дорожку.

первый вдох всегда был самым резким. нос обожгло, глаза заслезились. Глеб зажмурился, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, как тело будто наполняется электричеством. на секунду показалось, что всё стало проще: мысли выстроились в ровную линию, боль отступила, уступив место пустому, но ясному спокойствию.

— не увлекайся, — бросил Серафим, не глядя.

Глеб усмехнулся.
он никогда не умел не увлекаться.

алкоголь и порошок смешались внутри, создавая странное ощущение: тело было лёгким, почти невесомым, а внутри всё равно зияла дыра. он сел на диван, закурил. дым резал лёгкие, но это было даже приятно — как напоминание, что он ещё жив.

в голове всплывал образ Лизы — её глаза, её молчание, её спина в дверном проёме. Глеб попытался отогнать эти мысли, но они возвращались, липкие и настойчивые. ему хотелось снова оказаться рядом, снова почувствовать тепло её кожи, но вместе с этим он понимал: он разрушает всё, к чему прикасается.

ночь тянулась, музыка менялась, бутылка пустела. Глеб несколько раз делал новые дорожки, каждый раз обещая себе, что это последняя. эффект становился всё слабее, а пустота — глубже. тело начало дрожать, челюсти сводило, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди.

— тебе бы остановиться, — тихо сказал Серафим, наконец оторвавшись от телефона.

— мне бы вообще не начинать, — ответил Глеб, и в его голосе не было ни иронии, ни злости. только усталость.

под утро он вырубился прямо на диване, не раздеваясь. сон был рваным, тревожным. ему снились сцены со сцены — свет, крики, гитары, которые рвались прямо в руках. снилась и Лиза, стоящая в толпе, но каждый раз, когда он тянулся к ней, между ними возникала прозрачная стена.

он проснулся от сухости во рту и боли в висках. солнце уже пробивалось сквозь занавески, делая комнату ещё более неуютной. тело ломило, внутри всё сжималось от стыда и опустошения. Викторов сел, обхватив голову руками, и несколько минут просто дышал, пытаясь не думать ни о чём.

телефон завибрировал.
сообщение от Лизы.
«ты жив?»

он смотрел на экран долго. слишком долго. пальцы зависли над клавиатурой, но ответа так и не появилось.

Глеб знал: если он ответит сейчас — всё повторится. разговоры, надежды, боль. если не ответит — станет ещё хуже, но по-другому. он выбрал привычное зло и убрал телефон в карман.

к полудню он ушёл от Сидорина. город днём был другим — шумным, резким, безжалостным. люди спешили по своим делам, сталкивались плечами, ругались, смеялись. Глеб шёл среди них, чувствуя себя прозрачным. никто не узнавал, никто не смотрел в глаза.

он зашёл в подъезд своего дома, поднялся по лестнице, не дожидаясь лифта. квартира встретила его тишиной. здесь всё напоминало о прошлых попытках начать сначала: разбросанные тексты, гитара в углу, пустые бутылки под раковиной.

парень сел на пол, прислонившись к стене. в голове снова зазвучали строчки — обрывки, недописанные фразы. он достал тетрадь, начал писать, почти не глядя. слова лились сами, резкие, честные, без украшений. про пустоту, про ночь, про то, как легко стать никем, даже если тебя знают тысячи.

он писал до тех пор, пока не свело пальцы. потом закрыл тетрадь и лег на пол, глядя в потолок. внутри было больно и пусто одновременно. никакого катарсиса, никакого очищения — только усталость.

где-то в другом конце города Лиза сидела на кровати, сжимая в руках телефон. она перечитывала своё сообщение, уже жалея, что отправила его. в комнате было тихо, только часы на стене отмеряли секунды. она знала, что Глеб, скорее всего, не ответит. но всё равно ждала.

она вспомнила его взгляд ночью — тёплый и отстранённый одновременно. вспомнила, как легко он исчезает, оставляя после себя только следы. девушка чувствовала себя лишней в его мире, как будто всегда стоит где-то сбоку, на периферии.

она выключила телефон и легла, уставившись в потолок. внутри росло странное чувство — не злость, не обида, а тихое принятие. возможно, именно так и выглядит взросление: когда понимаешь, что не всех можно спасти, и не всем нужно помогать ценой себя.

Глеб так и не ответил.
и в этом молчании уже было больше правды, чем в любых словах.