Найди меня во тьме (18+)

Необыкновенная нежно-розовая вода идёт рябью. Если б не лёгкий свежий ветерок с ароматом магнолий, она отражала бы лазурное небо с размашистыми, словно крылья, облаками. Местами сквозь неё проглядывают ракушняковые жёлто-рыжие камешки. До самого горизонта всё покрыто мерцающей солнечными отблесками блестящей гладью.

Вода не совсем прозрачна, словно её разбавили молоком, но всё же местами видны стайки неугомонных, играющих в догонялки рыбёшек. В основном серых, но иногда попадаются неоново-бирюзовые. Я, аккуратно ступая по мелководью, дохожу до камушка повыше и присаживаюсь.

    Медленно погружаю ладошку в тёплую ласковую воду меж двух некрупных камушков, растопыриваю пальцы, образуя небольшой проход и замираю. Чуть погодя пугливые рыбки решаются проскользнуть этим путём. Сперва одна, самая мелкая, после ещё парочка покрупнее... И вот они уже гурьбой пытаются протиснутся в проход меж пальцами. Мне щекотно, но я, тихонько хихикая, терплю и жду момента, когда проскользнёт хоть одна бирюзовая. Неожиданно она прошмыгнула, а я так и не сжала пальцы, боясь придавить малышку.

Стоит выждать, когда снова большая кучка будет протискиваться между камней и меж пальцев, как ньюйоркцы в метро в час пик. Тогда поставлю с другой стороны ладошку и сожму пальцы. Они окажутся в ловушке, и смогу хоть одну выловить.

Но мой план не работает — слишком уж они юркие и быстрые. Это так увлекает меня. Несмотря на первую ловушку, рыбки уже не боятся и снова устремляются к узкому проходу меж пальцев, устраивая столпотворение перед камнями.

   — И долго ты будешь пытаться поймать несчастных рыбёшек? — ветер доносит до меня его голос и словно обнимает меня им, проглаживает по плечам и целует щеку.

Вскоре и сам Рой, шлёпая по мутно-розовой молочной воде, подходит сзади и, присев рядышком, целует мои голые плечи и спину, проводит ладонями по предплечьям вниз, до запястий.

   — Я так скучаю по тебе, — его тёплый тембр будоражит и волнует всё внутри меня. Я, как цветок, раскрываюсь навстречу ему-солнцу.

Позабыв про рыбок, достаю мокрые руки и разворачиваюсь к нему. Такие красивые чёрные глаза: ласковые, пронизывающие, зовоёвывающие. Обвиваю его руками, притягиваю к себе. Это накрывающее меня чувство блаженства не описать словами.

   — Я ведь с тобой... но мне тоже всё время тебя мало. Рой, я люблю тебя...

   — Это неправда... — горестно отвечает он...

   — Это не может быть правдой! — кричит надо мной опасный человек, тряся меня за плечи и грубо выдирая из сказочного сна.

        Когда прихожу в себя, чувствую, как что-то жёсткое больно врезается в лодыжки и запястья. Гляжу с отчаянием на одну, затем на вторую руку. В теле странное ощущение, словно оно не моё вовсе; во рту сухо, и язык слегка онемевший.

Пожалуйста, только не это... только не снова... — пронзительно кричит внутри меня маленькая испуганная Джин...

         Это не наручники... и не стяжки. Толстые скрученные пластиковые верёвки. Я лежу на огромном металлическом столе, который жалит холодом мои голые конечности. Только платье, без колгот и пиджака. Каждая рука и нога вытянуты и привязаны отдельно. Ногти откусаны чем-то, будто кусачками для проводов, почти под корень. Он нашёл лезвия!

Не-е-е-е-ет...  Отчаяние разливается болью в груди и напряжением в ногах.

   — Твоё сердце должно быть свободно для меня! Ты должна возродить их... — угрожающе шипит тот мужчина, что показался мне милым и обаятельным в машине такси. Отойдя, он не смотрит на меня. Взяв себя за голову и глядя куда-то в неизвестность, он бормочет себе под нос: — Ты не могла его так быстро полюбить... Должно быть свободно... Они и так отняли у меня всё... Они отняли у меня абсолютно всё... — он хватает себя за волосы и сжимает кулаки, бьёт по стене, затем хватается за шприц и резиновую трубку для перетягивания вен. Вкалывает себе неизвестное вещество и выдыхает с облегчением... Вот чёрт!...  Догадываюсь, что это. 

Нет... Не стоит этого делать...

   — Джейсон... — зову голосом, таким мягким, на какой только способна. Он оборачивается с недоумением в глазах. Такие красивые чёрные глаза... — Пожалуйста, развяжи меня. Я не враг, наоборот хочу помочь.

   — Ты сказала во сне, что любишь его... — обвиняюще болезненно хмурится, но сжатые губы придают трагический вид его облику.

        Игнорирую фразу, хорошо понимая, что нельзя его сейчас провоцировать...

   — Вижу, как тебе плохо, но ты... не из тех, кто причиняет боль другим, когда плохо. Уже знаю, что все эти ужасные вещи сотворил Марвин. Ты же другой... Джейсон, позволь помочь... — уговариваю ласково.

Хоть бы сработало... Поверит ли?...

   — Откуда тебе знать хоть что-то обо мне, принцесса? Я творил ужасные вещи ради тебя... и им позволил... — злобно произносит и смотрит на меня с укором.

Ради меня?! Боже, как ты там сверху можешь смотреть на это всё?!...

   — Не ради меня, ошибаешься... Джейсон, я — Селестия Джин Сизли Стенсон, не Амелия Бреннан, — пытаюсь уговорить его, уже ожидая взрыва ярости.

   — За дебила меня держишь? Я знаю, кто ты, — в тусклом свете вижу желваки, появившиеся на его щеках. — Скажи мне... Что. Ты. Никого. Не любишь... Что. Твоё. Сердце. Свободно... — он чеканит каждое слово со сжатыми зубами. Голос звучит угрожающе, но знаю, он поймёт, если солгу.

Этот вопрос он задаёт прежде, чем решить, убивать или нет? Каков правильный ответ? Есть ли у меня шанс выжить, или я переоценила своё преимущество?... 

   — Я бы очень хотела... Думала, что не способна, — перехватываю дыхательную смесь мелкими глотками после каждого слова. — Но Рой...  перевернул весь мой мир, не хочу лгать, — признаюсь с трудом.

   — Не-е-ет! Ты не можешь! Тогда я просто убью вас обоих! — озлобленно рычит и переворачивает небольшой стол с кучей хлама. Мне снова страшно. 

Не хочу умирать, больше нет...

   — Джейсон, развяжи меня... хочу помочь тебе, поговорить. Тебе нужно именно это, поддержка. Я на твоей стороне, — стараюсь сквозь страх быть убедительной. — Стрейт хочет повесить на тебя сто четыре жертвы... — вздрагиваю и делаю паузу: глянуть на его реакцию.

   — И что? — безразлично отвечает, поднимая голову и закатывая глаза. Его уже кроет.

Неужели правда?!... Сто четыре жизни...

   — Смертная казнь, если словят. Я не подписала показания, спорила, рискуя своей свободой и безопасностью. Ты... п-правда убил столько человек? — голос срывается прикусываю задрожавшую губу. 

Как убедить наркомана под кайфом?... Должно же у них быть что-то общее с Роем... Его я убедила отпустить меня... Значит есть надежда, нужно лишь разговорить его...

   — Тридцать шесть... шестнадцать женского пола, — пытается выглядеть равнодушным, но вижу его вину и боль, и всё же становится легче. — Хочешь быть следующей? — зло спрашивает он. — У меня был план... Именно ты... так похожа на обеих. Глаза Ами и нрав Лилы... её губы... я смотрел на тебя и не мог поверить. Всё, как она сказала... Лимайала... Она обещала возродиться вновь, и уверила, что я пойму, почувствую, найдя следующую — ещё одно перерождение. Она была перерождением Ами, а ты — её.

        Вздрагиваю, словно обухом по голове двинули. О чём он толкует? Там, во сне, это был не язык, имена. Лимайала и Ами. Амелия.

Как я могла узнать их ещё до встречи с ним?... Об Ами хоть что-то знаю...

   — Расскажи про Лилу... 

   — Не пытайся залезть ко мне в голову, шлюха! — в секунду подлетает ко мне и угрожающе нависает прямо над лицом. — Ты раздвинула ноги перед ним и стонала всю ночь, разрывая меня на куски... Так же, как и она! Я до сих пор слышу твои стоны в голове и хо-чу уби-и-ить те-бя, — выдыхает почти по слогам. Вздыхает, на миг отворачивается. — Но держу себя в руках, пока теплится вера, что твоё сердце свободно! — в его глазах настоящая угроза.

   — И тогда... — сглатываю нервно, — ты его вырежешь? — уже не сдерживаю срывающийся осипший голос. Он звучит обвинительно, но в то же время обречённо и жалко... Но разве теперь это важно? 

Какой смысл отстаивать фамилию Стенсон, если я даже не принадлежу к её корням?...

   — Незачем. Ты возродишь их в себе. Примешь в себя сердца тридцати свободных, чтобы вызвать души Ами и Лилы из забвения. Ты не умрёшь, но больше не будешь собой.

   — Что за ад?! Заставишь меня есть человеческие сердца? Ты сошёл с ума... Что... — нервно втягиваю воздух, — ч-что случилось с тобой? — никак не могу сдержать              страха в голосе. 

Одна против всех... Даже М. пропал. Где ты, долбаный моральный урод?!...

   — Со мной? Что случилось со мной?! Что произошло с тобой, Ами?! — он разражается громоподобным рёвом. — Почему позволила им решить за нас?! Я ненавидел тебя за это... пытался ненавидеть, — он поднимает лицо к потолку, словно к небу, и тяжело вздыхает. — Ты же не любила его. Почему?! Почему поверила им, а не мне?! — ещё молодой, достаточно красивый мужчина с глазами обманутого мальчика смотрит на меня... Но видит другую.

   — Расскажи, как мы познакомились? Почему выбрала не тебя? Ты ведь знаешь... Объясни... — стараюсь не плакать, но это сильнее меня. Страшно за себя и своё будущее.

Долбаный псих... Мне было бы жаль его, если б не я сейчас лежала здесь и опасалась самого страшного...

   — Ты поверила им... Думал, ты любишь меня... — бездонно-чёрные глаза начинают заполняться влагой. Мужчина подходит и склоняется надо мной, гладит по щеке дрожащей рукой. — У меня забрали всё, и я много лет хотел лишь умереть, пока не появилась она. Там, в плену, она стала лучом солнца замёрзшему айсбергу... — наклоняется и почти притрагивается к моим губам, но затем резко ударяет по поверхности рядом с моей головой и снова вспыхивает: — И Джеймс снова всё отнял у меня! Я хотел его убить, но он погиб героем, не дав мне шанса отомстить... — Охотник тяжело и быстро дышит от нахлынувших эмоций. — Потому отомщу его сыну, пусть получит сполна за мою изуродованную жизнь: возьмёт на себя вину. Почему ты снова выбрала его? — он так близко надо мной, заливает меня слезами, глядя полными злого отчаяния глазами, и я роняю свои. 

Боже, только не так... Он навредит Рою... Не смогу этого пережить, даже если останусь жива в этом кошмаре... Сейчас, когда нашла его, того кто принял меня, защитил от моего грёбанного мира, оживил... того, кто мог бы меня полюбить...

   — Что-то пошло не так... — не нахожу нужных слов.

        Так страшно за себя... Что движет им? Есть ли там ещё хоть капля здравомыслящего сознания, за которое можно зацепиться? Будет ли у меня шанс выбраться на этот раз? Но ещё страшнее за Роя. Знает ли он об опасности, что исходит от родного дяди?

Не прощу себе, если мой упрямый Геллофри захочет спасти меня и заплатит за это жизнью...

   — Всё пошло не так! Не думал, что ты шлюха, Ами! Ты позволяла ему дотрагиваться до себя, после того, что было между нами... такого особенного чувства! Я же был первым... Чем он лучше?! — тихо с болью шепчет и, отойдя, в бешенстве вновь бьёт по чему-то. Вздрагиваю. От страха мозг не может включиться и выдать мне дельную мысль.

   — Не лучше... Просто любовь не выбирает... — первое, что приходит на ум. Надо разговорить его, узнать побольше... 

Рой, как же ты мне нужен сейчас, просто задыхаюсь без твоих тёплых безопасных объятий... Если он так же любил её... не представляю на что он может быть способен в своём помешательстве...

   — Ты должна дать мне ребёнка! — внезапно решает Охотник, словно прочитав мои мысли. Обходит стол в сторону моих ног и, задрав платье, сдирает с меня трусы. 

   — Нет, Боже! Джейсон!... Ради Бога, не надо! Я не Амелия! — начинаю кричать от ужаса. — Пожалуйста, ты не можешь так поступить! Только не так! — рыдаю всё громче от страха и беспомощности...

        Но на меня уже наваливается тяжёлое тело и закрывает мне рот. Мычу и тону в собственных слезах и заглушённых криках. Он уже не подвержен внешнему влиянию, только действию наркотика, а я уже не пытаюсь сдержать панику. 

Смелость ничего не исправила, может, моя слабость повлияет на него?... Господи, где ты? Неужели я снова одна?...

   — Хочу слышать, как ты стонешь подо мной, а если не будешь — заставлю кричать, пока не охрипнешь! Ты — моя! Ты не можешь меня снова бросить! — яростно рычит у моего лица.

         Страх переполняет, крики рвутся сквозь закрытый рот. Эмоции разрывают меня на части: я верила, что он лучше, что помогу ему... Рот освобождается от грубой ладони, и вырвавшийся на свободу крик срывается на отчаянный плач. Хочу верить, что он передумает, увидев мои слёзы, но всё ещё пытаюсь вырваться, пока он просовывает руку мне между ног и пытается поцеловать меня, называя чужим именем, и это только выводит из себя ещё больше.

   — Ублюдок! Такова твоя любовь?! Так ты поступаешь с любимыми женщинами? — он просто смотрит мне в глаза, замерев. — Я верила-а, что т-ты не т-такая законченная мразь, как все считают! Мне б-было ж-жаль тебя-я! Хотела з-защитить, — захлёбываюсь в своей обиде, слезах и невыносимой боли разочарования.

Боже, услышь меня, помоги, пожалуйста!...

   — Я ж-же хот-тела тебя спасти-и-и... — рыдаю, хватая воздух судорожными всхлипами и задыхаясь от давящего камня в груди. Он уже не придавливает меня, но не могу справиться со своим ужасом.

Я так хотела верить, что в нём есть что-то хорошее, что ему можно помочь... 

   — Я...  я не буду... Боже... прости меня, — испуганно шепчет опомнившийся маньяк и отходит, пятясь от стола. Но я даже не могу пошевелиться от сковавшей маски истерического рыдания, всё ещё боясь поверить, что эта участь минула меня. — Сорвался... я же любил её больше жизни, готов был умереть... Ты не она... пока ещё, — шепчет в пустоту перед собой, затем странно смотрит на свою руку.

   — Ты конченый больной псих! Ненавижу! Ты и её насиловал? Жену брата? Ты убил её?! — с ненавистью кричу ему в лицо.

   — Ты же ничего не знаешь! Я хотел спасти... Они обманули её...  — растерянно и испуганно шепчет человек, так похожий на мою больную любовь. 

   — Отпусти меня, Джейсон... — снова жалко мямлю, сквозь рыдания, зажмурившись, чтобы не смотреть на него.

   — Это не повторится... Не так...

   — А как? — со злостью задаю вопрос. — Всё, что ты сотворишь со мной, будет насилием! Я не переживу этого... Отпусти... или я так отчаянно буду желать смерти, что остановлю своё сердце силой воли... 

   — Переживёшь, — говорит уже более твёрдым и уверенным голосом. — Ты возродишь их, или хотя бы одну из них, затем родишь мне ребёнка, и мы будем счастливы... Я заслужил свою долю счастья... только ради этого я выжил там, в аду, ради этого боролся.

        Мысленно благодарю Бога за то, что пережила только страх предвкушения. У меня вышло его отвлечь. Пока.

   — Причиняя страдания, не стать счастливым...Тебе нужен врач, что излечит твою боль... — уговариваю его, надеясь, что в моём голосе не сквозит ненависть.

   — Никто не излечит эту боль! Поздно! — он отходит к небольшой сумке на столе. Только сейчас могу сфокусировать взгляд и рассмотреть помещение вокруг себя. Но взгляд приковывает к себе шприц, пакет с неизвестным веществом и система для капельницы. — Я дам тебе пару дней, набраться сил...

   — Пожалуйста...

Он ведь должен вырубиться... Ощутить кайф, потерять реальность... Я видела как это бывает с героином...

   — А затем ты примешь боль их шрамов и чистые сердца, — продолжает, игнорируя мои мольбы. Когда мужчина с абсолютно чёрными зрачками направляется в мою сторону, выпрыскивая воздух вместе с жидкостью из шприца, я впадаю в панику и начинаю отчаянно кричать. Что-то внутри подсказывает, что этот укол я не переживу.

   — Не смей! Ты меня прикончишь! Мне вкололи седативы! И таблетки! Я пила таблетки! Это убьёт меня, слышишь?! Ты сейчас добьёшь меня, и ни один врач не успеет помочь! — ору как ненормальная, пытаясь докричаться до его разума. Вижу минутное замешательство в глазах и продолжаю уже тише: — Я ведь не проснулась, когда ты выламывал доски в полу... потому что была под седативами... Вообще не могла проснуться... Я истощена, потеряла много крови, с трудом дышу и почти не ощущаю тела... Ты убьёшь меня, Джейсон, прямо сейчас... Ты ведь не смерти моей хочешь... 

        Замешкавшись и разглядывая меня, он откладывает шприц и берёт систему и мед-пакет с жидкостью внутри, подходит, кладёт на стол рядом со мной. Мои ноги свободны, но я их почти не чувствую. Старший Геллофри поправляет задранное платье на мне и осматривает мои худые измождённые ноги, проводя по ним рукой.

   — Не надо, — шепчу уже тише, ощущая подбирающуюся слабость и головокружение.

   — Это физраствор с электролитами и витаминами. Из-за чего кровотечение? Он... изнасиловал тебя?! Потому его убила? — в его глазах то же выражение ярости, что было у Роя, когда упомянули о моём изнасиловании, но какое-то более холодное и отчуждённое... 

Что ж, я довралась: чуть не получила то, о чём лгала... Но его взгляд... пугает меня... 

Что, если скажу "да" — он отпустит меня? Или убьёт, как испорченную игрушку? Может, использованная я уже не буду ему нужна? Лёгкая и быстрая смерть?...

        Подходит снова к моей голове и наклоняется к лицу, прикладывает свой лоб к моему.

   — Было ошибкой оставить тебя с ним... Прости за это. Но мне нужно было закончить кое-что, чтобы двигаться дальше. Я уничтожил бы его более мучительным способом... Он сделал это? — взгляд сверлит меня, словно два чёрных дула пистолета. Отрицательно мотаю головой, и он с облегчением вздыхает. — Я никогда не был насильником и очень сожалею, что чуть не... Они ведь обманули её... — он приседает на огромный металлический стол рядом с моим распластанным телом. Не двигаюсь, не считая дрожи. — Ты должна родить мне ребёнка, моего... Я так долго мечтал об этом. Но я не буду тебя насиловать. Хотя бы такой боли не причиню... 

Господи! Какую боль он хочет причинить мне, если не такую?...Рой, где же ты? Найди меня, спаси меня... пожалуйста, докажи, что нужна хотя бы тебе...

        Мысли и догадки внутри разгрызают меня, одна страшнее другой... Но всё же хочу знать, что произошло, и не выдерживаю:

   — В чём они обманули её и кто? Расскажи, может, тебе станет легче... 

   — ... что я изнасиловал Элзи, соседскую девочку-подростка, влюблённую в меня... — в глазах, направленных в пустую стену, столько боли. Ненавижу себя сейчас за то, что верю ему. — Её домогался отец: принуждал к мерзостям малолетнюю девчонку. Я избил его, пригрозив, что вернусь. Меня упекли в клетку на месяц, за нападение. А когда вышел... убил его собаку и написал кровью на стене, что он следующий... Нужно было напугать его. Мне никто не поверил. За собаку упекли в психлечебницу святой Мэри на три месяца. Но я бывал там и раньше: за попытку суицида и до того за... — Джейсон Геллофри замолкает и искривляет лицо в болезненной гримасе.

   — Я верю тебе, — нарочно лгу, подначивая его продолжать рассказ.

   — Уильям дрессировал нас самих, как собак: на нюх, интуицию и ориентацию в пространстве, на скорость, терпимость к боли, на выживаемость... Оставлял в лесу без еды и припасов, иногда даже без одежды. "Лучший воин тот, кто ничего не боится". Я всегда отставал, был недостаточно хорош, не такой... как Джеймс, — в его голосе обида и зависть. — Он сцеплял нас в схватку, как взбесившихся псов на боях, тренируя выдержку, силу духа и настойчивость. Сдаваться было запрещено, или он закрывал более слабого голым в подвале на несколько дней, даже зимой. Выжить любой ценой. Наши драки были не до первой крови, а до потери сознания. И слабым всегда был я... 

        Перед моими глазами с глубоко запрятанным страхом говорит маленький грустный мальчик с чёрными мокрыми глазами. Я вижу его так реально, что по рёбрам внутри скребут голодные тигры.

   — Уильям? Ваш отец? Ты же был младше — конечно, ты был слабее! Это подло и несправедливо... —  меня накрывает лёгкий шок. Такое вообще возможно в современном мире? 

Можно ли ему верить или это шизофрения?...Но кто ещё мог сделать его таким?...

        Моё детство не так ужасно, даже со всеми побоями, скандалами и пьяными драками родителей, по сравнению с его. Он встаёт и отходит в сторону, я уже даже не пытаюсь повернуть голову и смотреть ему вслед. Вот кто сделал его таким... Пытаюсь осознать, отчего во мне просыпается сейчас такое горькое чувство жалости.

   —  Когда однажды Джеймс поддался мне, он избил его и...  — он запинается, сжимает кулаки, — ... увёз в соседний штат на несколько дней. Что бы там ни произошло, когда они вернулись — от прежнего Джеймса не осталось и осколка. Он больше никогда не жалел меня и не поддавался. Мама многого не знала, но видела последствия наших тренировок. Они ругались, она даже обращалась в полицию, но сослуживцы отца, везде имевшие власть и рычаги давления, были на его стороне. Затем она начала пить и понемногу терять рассудок, говорить с мёртвыми.

   — Это ужасно... — невольно вырывается у меня. Как ни борюсь с собой, всё же верю ему. Какой смысл лгать той, кто скорее всего не выживет?

   — Поначалу мама жалела меня, обнимала чаще, и это создало пропасть между нами с братом ещё больше... Но потом она начала больше верить ему.  Да, позже я научился побеждать Джеймса... благодаря хитрости. И отец стал меня поощрять больше... Кажется, я даже чувствовал себя счастливым тогда, недолго... Историю с Фостерами мне никто не простил, не поверила даже мама...

   — Почему? — не хочу верить ему, но всё же он скрипит своими ранами по моим натянутым нервам, как ржавый смычок по рвущимся струнам скрипки.

   — Всё из-за птенцов... Когда после тюрьмы я вернулся  домой, этот урод Эд Фостер специально позвонил нам и с особым упоением поведал, что делал с Элзи. Я прибежал, чтобы защитить её, но она уже была изнасилована и жестоко избита, а он, подобравшись сзади, ударил меня по голове. Очнулся я уже в полицейском участке, весь в крови... — снова этот потерянный раздавленный взгляд...

   — О каких птенцах речь? — пытаюсь отвлечь его, осознавая, что до тошноты боюсь услышать подробности истории.

   — ... Она пришла ко мне и выпалила, что ненавидит меня... Моя волшебная Ами... Сказала, что Элзи всё подтвердила: по её словам, именно я ворвался и сотворил это с ней. Мне никто не верил... Тогда ещё невозможно было проверить ДНК насильника, не в Саванне... Но она... она вышла замуж за правильного Джеймса, гордость семьи, а меня выпустили только через полгода благодаря связям отца, недостатком улик и отказом Элзи подтвердить свои слова в суде... с условием, что пойду учиться в военную академию и искуплю свои грехи, — опираясь на стену, он медленно сползает по ней вниз, держа себя за голову и искривляя лицо в гримасе отчаяния. — Дом был хуже тюрьмы! Я стал изгоем в своей семье, районе, окружении. И почти каждую ночь... то громче, то тише... слышал её стоны за стеной. Сбегал от этого в своё подземелье, а отец находил меня и бил за слабость... Но я всё равно уходил, не в силах вытерпеть эту пытку.

   — Почему отец не поверил тебе? Почему Рой сказал, что ты творил ужасные вещи? — спрашиваю надрывным шёпотом.

   — Рой сказал?! Я раздавлю щенка, что так похож на своего отца и деда! Я защищал и учил его все эти годы, и так он отплатил мне?! — воспламеняется ещё один черноглазый рода Геллофри, как ёмкость, заполненная газом.

   — Ты сказал: "всё из-за птенцов"... — очень хочу отвлечь его от агрессии в сторону Ройситера. — Расскажи...

   — В семь я нашёл птенцов, выпавших из гнезда. Я аккуратно завернул тогда всех в платок, залез на дерево и вернул их в гнездо, где меня и увидал отец. На следующий день — они снова были на траве, мертвые и заклёванные. Не стоило их брать. Возможно, из-за чужого запаха их не приняли собственные родители... Тогда я именно так считал. Забрал комочки в железную коробку от конфет и принёс домой, хотел отмыть, оплакать и похоронить. Но их нашёл отец, до приезда мамы. Он сломал мне нос, два ребра, три пальца и запястье... думая, что это моих рук дело. Мама гостила у родственников... Меня после стационара отправили в психлечебницу на полгода, как садиста.

   — Джей, мне очень жаль тебя, — слёзы нагло предают меня, покидая глаза без спросу, — но теперь ты сам стал насильником, тираном... и убийцей... почему? — губы дрожат, а язык не слушается меня.

   — Ты на себя посмотри! — резко сменяет тон и презрительно кривится, встаёт. — Кто ты такая, чтобы осуждать меня? Жестокая бессердечная стерва, унижающая слабых! Я ненавидел вас ещё в школе: одна такая пыталась испортить мне жизнь, издевалась, оскорбляла и даже требовала, чтобы я спрыгнул с крыши, потому что не был достоин жизни по её мнению. Я не мог защититься, ударить девочку, несмотря на кровавые бои с Джеймсом. И за то, что чуть не сделал это, снова огрёб от отца, когда тот узнал, — медленно приближается и всё больше ненависти слышится в таком знакомом, почти родном, голосе. 

   — Я видел, что ты творила; все эти видео пересмотрел. Ты сама — редкая тварь... но в тебе характер Лилы: целеустремлённая, сильная и умная, в отличии от нежной и наивной Амелии. Ей задурили голову, и Джеймс украл её, обрюхатил и бросил. Война оказалась важнее любви, — он снова наклоняется над самым моим лицом с выражением ненависти. 

        Неожиданно крепко и страстно целует меня. Я решаю вести себя, как с Максом: замереть, не выдираться, чтобы не заводить хищника в нём. Притворяюсь мёртвой, чуть сжав губы и не позволяя ему проникнуть в свой рот, даже не дыша.

   — ... Хэ-э-эх... — он усмехается. — Хороший ход, принцесса. Тебе нравится, когда тебя зовут так в школе, да? Почему не королева? — смотрит на меня сверху вниз с любопытством. — Тебе не надо быть самой главной, неправда ли? Любишь властвовать в тени, помочь другой возвыситься над остальными, чтобы в итоге повелевать королевой, как серый кардинал... Слишком коварно для простой школьницы.

Откуда знает мои потаённые мысли? Эти опасные глаза... словно видят меня насквозь... Так же, как и Рой...

          Снова отходит и достаёт закрытую пробирку из сумки, с чем-то красным внутри. Когда он открывает её и насильно пытается влить мне в рот — меня охватывает настоящий животный ужас. 

Кровь! Он поит меня чьей-то кровью! Кровью мёртвой девушки!...

Ха-Ха-Ха. Мой подарочек будет хлебать кровь мёртвых сучек, а я буду становиться сильнее. Он и сам не подозревает, кого подкармливает!... 

          Оглушительный и сводящий с ума смех заполняет нутро и вызывает тошноту. Стараюсь выплюнуть остатки ему в лицо, и он следом бьёт меня наотмашь по щеке. Не так больно, сколько оскорбительно.

   — Дура! Из-за того, что творишь — завтра умрёт ещё какая-нибудь девка. Ровно тридцать! И я заставлю тебя принять их в себя. Будешь плеваться — пущу прямо по венам! — словно сам боится того, чем пугает, судя по лицу.

   —  Ты — не идиот! Отторжение чужой крови в моём ослабленном организме... Я ведь нужна тебе живая? — пытаюсь выглядеть умной и сильной, но всё же сдаюсь, переходя на отчаянный шёпот: — Почему? Джей, почему ты стал убийцей? Почему сейчас? Столько лет прошло?

    — Снова берёшь интервью, принцесса? Где на этот раз у тебя диктофон? — с презрительной усмешкой он подходит и начинает гладить мои ноги снизу вверх, под платьем, доходит до талии и, приблизившись ещё чуть, достаёт руками до лифчика. 

         Понимаю, что хочет не столько проверить меня, сколько напугать, смутить и показать лишний раз свою власть. Потому без тени страха смотрю ему в глаза с надеждой найти там здравого понимающего человека. Как вдруг внезапная мысль озаряет меня.

Откуда он знает о диктофоне?!... 

          Марвин мёртв, и камер там не было, Джейсон тоже был в другом месте, иначе схватил бы меня сразу. Про запись знают только Элен, Марджери и Миранда с Гидеоном... Значит, у него есть информатор в полиции...

   —  Да, я знаю о записи, слышал их все. Ты ведь говорила, что я тебя насиловал, надеюсь, оправдал твои ожидания или любишь пожёстче? —  последнюю фразу он шепчет мне на ухо, засовывая лапы мне под спину и расстёгивая лиф. 

          Мои выдержка и напускная смелость терпят крах, а паника снова накрывает, сдавив грудную клетку. Начинаю дёргаться и орать. 

   — Не надо... Не смей! Ты же пообеща-а... — мне закрывают рот, и только ухо обдаёт теплом его дыхания:

   — Я не буду тебя насиловать, угомонись. Мне нужно убедиться, что больше нигде нет звукозаписывающих устройств, —  чуть успокаиваюсь и снова вдыхаю воздух освобождённым ртом. Я и так беззащитна и слаба: полуголая с задранным до пояса платьем. Какой толк с лифчика, если ни одну из рук не смогу освободить?

   — Джейсон, раны на руках... Ты же видел их: если ты не распустишь затяг, я останусь без рук. Уже не чувствую их, могут появиться тромбы. Мне очень холодно. Ты положил меня на разделочный стол для мяса? —  у меня совсем не осталось сил, и голос звучит так безжизненно, будто я уже призрак. 

   — Этот стол не кухонный, я его сам сделал, для разных работ...

   — Изнасилований, расчленения трупов и вырезания сердец? —  горько спрашиваю, в надежде, что он ответит отрицательно. Страх постепенно покидает меня, вместо него в душу гадко прокрадывается безмолвное меланхоличное отчаяние и неотвратимость.

   — Я бы советовал тебе не выводить меня из себя...

   — Не то снова ширнёшься героином и всё-таки изнасилуешь?... —  распыляю яд ему прямо в лицо, пытаюсь разозлить хотя бы саму себя, найти силы бороться... 

         Он вытягивает лифчик из-под платья, отстегнув плечевые лямки, и осматривает его, выкидывает в сторону. Наклоняется над столом и, облокотившись на одну руку, задумчиво смотрит на меня. Стараюсь выдержать взгляд, не отводя глаз. 

   — Ты сумела меня удивить, когда убила его...

   — С чего ты взял, что это я? — отвечаю с предательски дрожащей губой и надломленным голосом. Он странно хмыкает.

   — Ну ты ведь сразу поняла о ком я говорю...

Рой, спаси меня. Надеюсь, тебя уже отпустили...

   — Не моли его искать нас... Если заявится — убью, — говорит это спокойно, продолжая изучать мои глаза. Не могу скрыть удивления от его способности улавливать суть мыслей по лицу человека.

   —  Ты — настоящий психопат! — пытаюсь задеть его.

   — Нет, я натренированный военный пёс, выживший в аду, выдрессированный, не боящийся ничего, ведь мне нечего терять. Я и сейчас чую на тебе его запах. На этом платье... Хочу его сжечь... Но борюсь с собой. Не хочу тебя сломить и видеть беспомощность и страх в глазах.

   —  Я уверяла себя, что ты и людей убивать не хочешь... — расстроенно произношу, пытаясь уловить в непроглядных глазах хоть искру сожаления.

   — Так и есть... — он закрывает их и поднимается от стола.

   — Тогда зачем? 

   — Не понимаешь? Я жил ею... Мой мрачный мир вечной кровавой бойни с братом и отцом, постоянного страха и равнодушной ненужности в собственном доме был наполнен только безнадёжностью и холодом. Только мама и Ами были моим солнцем, счастьем и надеждой на лучшее. Рядом с Амелией я оживал, забывал все тяготы, дышал свободно. Меня накрывало безграничным теплом, нежностью и радостью от каждого взгляда на неё. Просто быть рядом и любоваться, прикасаться к ветру, что овевает её. Я не посмел бы тянуться к ней, если бы она сама не поцеловала меня и не подарила надежду... И затем она же исполосовала меня бритвой на тонкие лоскуты, сказав мне там, в тюрьме, что не верит мне и выходит замуж за Джеймса.

   — Возможно, она полюбила его? В мире так много других женщин: ты тоже мог поискать своё счастье... — хорошо понимаю, что не выйдет его обмануть. Я сама сейчас желаю жить и дышать лишь одним человеком... Его отсутствие болит мне, как ампутированная конечность.

   — Ты не знаешь, что есть любовь, иначе не говорила бы такого! То, что связывало нас —  было выше мироздания, выше законов физики и самого Бога. Я больше не живу с момента её смерти, не дышу, не двигаюсь, —  столько чувств в его словах, в каждом звуке, столько теплоты во взгляде, который зрит в прошлое и непередаваемой боли в реальности настоящего. 

    — Я отдал себя войне, как он и хотел, стал лучшим, стремился переплюнуть Джеймса, хоть в чём-то. Знал, что ему так же больно, и только это заставляло бороться за своё жалкое существование без неё — мысль о его боли и о мести, — его севший голос звучит серо, как сухой мёртвый ветер в пустыне без воды и солнца.

   — А Лила? Где ты встретил её? 

   — Тебе надо есть, ты сама сказала... — он подходит, приставляет к моему рту небольшую пластиковую бутылку с водой и затем протеиновый батончик. Первый я съедаю добровольно, второй — с трудом и только потому, что мне не оставляют выбора. После этого он выключает слишком яркий свет лампы надо мной и собирается уходить. Успеваю заметить только то, что мы не под землёй, а в рукотворно сколоченной теплице внутри другого большого помещения с высокими потолками, бетонными стенами с деревянными и гипсовыми перегородками и забитыми изнутри окнами.

   — Ты оставишь меня в таком виде? Мои руки...

   — Ты ведь сказала, что тебя держали голой в темноте... Наслаждайся, — холодно отрезает он.

   — Джейсон! Не оставляй меня так! Мне холодно и больно. Чёрт! — кричу вслед удаляющимся шагам. — Ты ведь должен хоть как-то пытаться меня завоевать... не быть таким уродом... — сокрушённо и уже тише высказываю пустоте. Глаза ещё не привыкли к темноте, но уже наполняются влагой. В который раз за сегодняшний день и за последний месяц...