24 глава
Юлия
Через пару минут мы уже сидим с кисленьким вишневым компотом и тарелкой до верху наполненной блинами.
- Дрова колоть умеешь? - строго обращается женщина к Илье.
Тот молча кивает.
- Тогда сделай доброе дело, помоги старенькой бабушке, у меня во-о-он там они бесхозно валяются, да все ждут сильного богатыря, - морщинистой рукой она уверенно указывает в дальний угол сада, где брошены поленья. Топор там же найдешь. Иди.
Однако уходить Кузнецов не спешит. Лишь переводит взгляд на меня.
- Ишь какой верный, гляньте-ка на него, на подругу свою поглядывает. Иди-иди, не съем я её. Мы о жизни чутка потолкуем. А ты как закончишь, еще вкусных блинов получишь.
Стараюсь незаметно кивнуть Илье. Он ловит мой сигнал, и только после этого встает и движется в другой конец сада.
- Хороший мальчишка, - улыбается ему вслед старушка, - Но сердце твое не ему отдано, да, Юлечка? Удивлена? А я знаю. - и шепотом хитро добавляет, - Женишок твой покрасивше будет. Да не красней ты так. Так зачем же вы ко мне пожаловали? Журналистка тебя надоумила? Сказала, будто правду о матери своей узнаешь?
- Да.
- А знаешь, что правда порой может и боль причинить? Горькую правду готова будешь принять? Не пожалеешь?
- Готова. Не пожалею.
- Что ж. Тогда я тебе все расскажу. Все как
было, так и выложу. А мамка твоя если рассердится, то и поделом ей. Давно пора было ребенку, признаться. Чего молчит, будто воды в рот набрала. - старушка наливает в свой стакан компота из графина и залпом его осушив, продолжает, - История наша начинается давным-давно. Я тогда еще молодой девкой была. Жизни не знавшей. Дура дурой, аж смешно, как вспомню те денечки.
- Было нас трое подруг. Я, Зинка, да Любка. Мы с малых лет росли вместе и были не разлей вода. A когда нам шестнадцать стукнуло в наш поселок переехала семья Ромки. Ромка был видный малый. У нас все девки в деревне в него втюхались, кроме меня поди. Я уже тогда со своим Колькой вечерами гуляла и мне другого жениха не надо было. А Зинка с Любой вздыхали. Но Зинка слово с Любы взяла, что та на Ромку больше не позариться и отдаст его ей.
- Зинка всегда среди нас самой шустрой была, а Любка больно сердобольной. И Зина так плакала, что Люба, дурная голова, согласилась. A Ромка возьми да влюбись в Любку!
- Ох, что тут началось! Ромка на зависть всем стал за Любой ухаживать, цветы дарить, а Зина обиду в душе пригрела и припоминала подруге, что та ей обещала Рому не трогать. Люба краснела, аки мак, и так своего кавалера сторонились, и эдак. Но природа взяла свое и Любка на сносях осталась. А потом и Зинка понесла. Опоила она Рому, и замуж за него пошла.
- Но ведь Люба тоже была беременна от этого Романа. И любил он, по вашим словам, именно её? Тогда почему он вдруг женился на Зине? - непонимающе уточняю я.
- Зинкина семья была побогаче Любкиной и Рома оказался слаб духом, не пошел против воли своих родителей. Люба со дня их свадьбы из дому не выходила. Стыдилась своего положения. Я каждый день ходила её навещать, но для нее будто белый свет погас. Она намеревалась родить и отдать ребёночка в приют, а сама в монастырь уйти хотела. Ох, как у меня душа за подругу болела. Я сказала, что сама воспитаю её ребеночка, если она согласится. Колька у меня был хорошим, он не противился, только рад был.
- Но Любка умерла во время родов, а Ромка, узнав, что возлюбленная его на тот свет ушла, вдруг взбрыкнул. Взбеленился, из дому ушел, да и отказался в семью свою возвращаться. Зина плакала, уговаривала. А он возьми, да условие поставь. Сказал, обратно пойдет, если Зинка его ребеночка от Любки примет.
- А Зинка, хитрая, сразу согласилась. А вскоре и сама родила. И так у них появилось две девочки. Хорошенькие обе, и обе в отца своего. Светленькие, голубоглазенькие. Выросли бы дружными сестрами, если б Зина свой яд на детей не перекинула.
- Девочки в детстве дружили, вся деревня не могла нарадоваться, глядя на них, но Зинке их дружба была ох как не по душе. Ромка с тех пор, как Любка умерла, запил. Он уже не следил ни за хозяйством, ни за тем, что в их доме творилось. Вот Зинка и начала потихоньку вымещать свою злость на ребенке, и свою дочь против Любкиной дочери настраивать. - баба Глаша тяжело вздыхает. - Ох и настрадалась, моя девочка. У меня сердце кровью обливалось. Я ее не раз забрать пыталась. Мне Зинкины угрозы были побоку, но девочка говорила, что не может оставить сестру и отца и сама возвращалась обратно в этот жуткий дом. А сестра её постепенно переняла все уроки матери, и стала Люблина дочь с утра и до вечера, словно каторжная, заниматься хозяйством. Она вырвалась только когда в университет в городе поступила. А потому ниверситет в городе поступила. А потом приехала с женихом, - старушка недовольно скрещивает руки на груди и сплевывает на землю, - Лучше бы не приезжала. Такая же наивная душа, как её мать.
Она неожиданно замолкает, а я наблюдаю за ней и настороженно жду. Жду, что скоро грянет гром. И все мои убеждения промокнут и растворятся под проливным дождем…
- Ты погляди, как красиво руками работает, - забыв всякую злобу, мечтательно проговаривает старушка, поглядывая в сторону Кузнецова. - Так и не скажешь, что городской.
- Да, вы правы. - быстро соглашаюсь, чтобы нетерпеливо задать волнующий вопрос, - А что было дальше?
- А дальше увели у моей девочки жениха. Собственная сестра буквально из-под носа утащила. Гадина мелкая. И бесстыжая на свадьбу свою пригласила. Она только тогда ко мне переехала. Ох, как я молила её не ходить. Она ж исхудала и вся бледная, как накрахмаленная простыня, ходила. A она упрямо в ответ: «Баба Глаша, я должна все увидеть своими глазами.» И ведь пошла, дурочка. A пришла, будто с того света вернулась. Прямо на пороге дома упала на колени и вырвало ее. Долго рвало. Я думала, это горе ее выходит, а оказалось, ребеночек в ней растёт. - старушка ласково заглядывает в мои глаза и проводит мозолистой рукой по моим волосам.
- И что она сделала? Пошла и сказала своему бывшему жениху? - спрашиваю, понимая, что сама бы так не поступила.
Баба Глаша качает головой.
- Гордая она. Любка все же мягче была. А эта нет. Да и уехали молодожены в город. И Зинка переехала в другой поселок, побогаче. А девочка моя, хоть и страдала, но она вся в ребеночка ушла. Когда дочка её родилась она будто снова счастье обрела. Мы с ней порой еле-еле сводили концы с концами, но на жизнь не жаловались. А потом Зинка неожиданно нагрянула в село. Видать, не все свои пожитки забрала. И увидела мать с ребеночком.
Баба Глаша снова замолкает, а я нетерпеливо потираю ладони о скамеечку.
- Ну и что? Ну и что что увидела? Ей какое дело?
- Как это какое? Ее дочь ребеночка своего потеряла на раннем сроке. И больше детей иметь не могла. Вот и уговорили они её…
- Они уговорили ее отдать ребенка? - глухо спрашиваю старушку.
- Уговорили.
- Как она могла! Как она могла отдать своего ребенка! - сама не замечаю, как вскрикиваю и вскакиваю со скамейки. - Это из-за денег? Она продала им своего ребенка?! Отказалась?!
-А ну сядь на место! - строго велит баба Глаша, а меня аж потряхивает. - Чего людей от работы отвлекаешь? Аж богатыря нашего напугала. - и громче добавляет. - Продолжай, Илюшенка, чего ж ты остановился? Подруга твоя в добром здравии. Переволновалась чуток, так это не страшно для молодых.
- Илья, все хорошо. - кричу Кузнецову, и он снова возвращается к дровам.
Баба Глаша притягивает меня за руку к себе, заставляет сесть рядом и твердит:
- Она своим счастьем ради дочери пожертвовала. Хотела, чтобы та в достатке росла. Ты думаешь, она так сразу согласилась? Да Зинка с её молодой змеюкой дочерью много раз к нам ездили. Эти две гадюки старались приехать, когда меня дома не оказывалось. Сначала деньги предлагали, а потом и запугивать стали. К нам даже какие-то бандиты захаживали, дом пытались отобрать. Да и всякие мерзкие угрозы кидали, тьфу, - она снова хмуро сплевывает. - А Зинкина дочь аж соловьем пела. Обещала для ребеночка лучшую жизнь, да и рядом с отцом. В полном достатке. И девочка моя согласилась. Но почти сразу передумала, как бумагу подписала. Только адвокатишка вертлявый попался, выхватил бумагу, когда она ее порвать попыталась. А другие бугаи тут же схватили её и меня за руки. Ох, как она плакала…
Старушка поворачивается ко мне, смотрит по-доброму, притягивает к себе и, обняв говорит:
- Вот и дочка её, узнав правду, плачет. Ну-ну, не плачь, Юлечка. И не сердись на мать свою. Она и так столько всего вынесла.
Понимаю, что не обязана верить словам этой старушки. Но все же - верю. И меня ужасает от открывшейся правды. Потрясает. Мой мир полностью разрушен. Я выброшена куда-то на обочину боли и непонимания. И мне сложно осознать, как отсюда выбраться. Слезы застилают глаза. Тело бьет дрожь. Странно, что сознание не покидает и мне каким-то чудом удается трезво рассуждать и твердо задать вопрос:
- Но почему она мне до сих пор ничего не рассказала? Почему?
- Говорю же, дура она. Боится признаться и посмотреть тебе в глаза. Думает, возненавидишь ее. Да и Зинка ее, видать, снова настращала. Сказала, ты умом тронешься, если про такое узнаешь. А я её давно вразумить пытаюсь и талдычу, да только зря, что правда всего дороже. Разве не лучше правда, Юлечка? А, скажи?
Эта правда только что меня сломила и покрошила. Раздавила. Вывернула все нутро наизнанку. Я чувствую себя потерянной и растерянной. Весь тот мир, который я знала - оказался пропитан ложью. У меня будто отобрали компас, и велели каким-то образом найти путь к дому… Только я теперь уже не знаю, где мой настоящий дом. И кто я… Но несмотря на все это, не могу не согласиться с бабушкой Глашей.
- Лучше.
- Вот, хоть одна здравомыслящая голова! Тогда я тебе и другое кой-че расскажу. Мамка твоя - упрямая, не хочет ничего сделать. А ты послушай. У нас в соседнем селе бабка одна была, древняя, как мамонт, но дело свое знала. И я ходила к ней за советом. Так вот, она сказала, что отца твоего в свое время приворожили. Мачеха твоя хоть и умерла, но все еще держит его крепко за яйки. А чтобы раз и навсегда снять с него ложный дурман, надо найти красную маленькую подушечку, которая была спрятана под кроватью твоей мачехи. И сжечь эту подушку вместе с ее изображением.
- Изображением? Вы имеете в виду
фотография?
- Ну там, чтоб лицо ее было.
- Я в такие вещи не верю.
- И это хорошо. Они тебя не тронут, пока ты в них не веришь. Но, видно, мать и отец твои верят, раз их тронуть смогли.
- Вы предлагаете найти ту подушку?
- А зачем ее искать? - баба Глаша достает маленький холощенный мешочек и кладет на стол. - Она в ней. На игольницу смахивает. Зинка в тот раз приезжала как раз за подушечкой. А Глашка уже все нашла. Я твою мать, как родную дочь люблю. Но она дура. Слишком, видите ли гордая, чтобы сжечь эту гадость. Говорит, настоящее чувство чарам неподвластно. А раз подвластно, значит, не настоящее. Тьфу. Я бы сама давно сожгла. Но так нельзя. Надо чтобы это сделал тот, кто-то связан с твоим отцом особыми узами.
- Вы хотите, чтобы я сожгла?
- Хочу. И прямо тебе вот говорю о
том.
-А вдруг вы меня обманываете? - вытирая слезы, спрашиваю я. - Вдруг это все неправда? И вдруг эту штуку, о которой вы говорите, нельзя трогать?
- Молодец, девочка. Толковые вопросы задаешь. Вот, возьми-ка. - она протягивает мне пожелтевший конверт, - Здесь редкие фотографии с твоей мамой и с тобой, когда ты ещё крохой была. Я на них тоже мелькаю. Молодая еще, не такая дряхлая. А чтобы узнать, не сказки ли я тебе тут сочиняю, как домой вернешься, так матери и задай вопрос. Вот так в лоб и спроси. Скажи, баба Глаша мне все рассказала. Хватит правду скрывать. Ты по одному только ее взгляду сразу все поймешь.
- Я закончил. - раздается рядом голос Ильи.
- Ишь, какой шустрый, - улыбается ему старушка. - Так и мы уже все выяснили с Юлечкой. Давай, богатырь наш, присаживайся, поешь еще пару блинчиков перед дорогой.