Осколки изумруда | Турбо

Тольятти в вечерних сумерках казался огромным живым организмом, который дышал густым, маслянистым смогом и выплевывал в небо снопы оранжевых искр из труб АвтоВАЗа.

Ветер с Волги приносил не свежесть, а ледяную колючую пыль, которая забивалась под воротники и заставляла людей плотнее прижимать локти к телам. В доме Шведа подготовка к «вечеру» шла полным ходом.

Аня стояла перед ростовым зеркалом в спальне на втором этаже. Швед расщедрился: через своих людей он достал для неё вечернее платье — глубокого изумрудного цвета, из тяжелого шелка, который переливался при свете тусклой лампочки. Оно облегало её фигуру, ставшую за последние месяцы более хрупкой, но жилистой. Платье скрывало всё: и ссадины на локтях, оставшиеся после Челнов, и след от осколка на бедре. Но оно не могло скрыть её взгляда.

Она смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Волосы, которые она сама небрежно обрезала в ангаре, теперь были уложены в аккуратную, чуть растрепанную прическу. На шее блестела тонкая золотая цепочка — подарок Валеры, купленный на их первые «заработанные» у Шведа деньги. Но Аня видела другое: она видела, как под тонким шелком на бедре, закрепленный специальной лентой, притаился маленький нож с костяной ручкой. Она больше не могла выйти в мир беззащитной.
Даже в изумрудном платье.

— Ань, ты готова? — голос Валеры раздался у двери.

Он вошел, и Аня на секунду замерла.

Турбо в костюме-тройке, который Швед раздобыл для него, выглядел непривычно и пугающе красиво.

Темно-серый пиджак подчеркивал широкие плечи, а белая рубашка оттеняла его смуглую, обветренную кожу. Но даже в этом дорогом наряде он оставался собой — его походка была хищной, а рука то и дело машинально тянулась к борту пиджака, проверяя, на месте ли пистолет.

— Валер... мы как будто из другой жизни, — прошептала Аня, подходя к нему.

Он взял её за руки. Его ладони были шершавыми, со следами пороховой гари, которые не отмывались ничем.

— Мы и есть из другой жизни, изумрудная. Мы — призраки Казани, которые надели маски. Помни: сегодня ты — приглашенная звезда, а я — твой телохранитель. Швед сказал, что Самарский (так звали того авторитета) — человек тонкой души, но с повадками мясника. Если что-то пойдет не так, не жди моей команды. Просто падай на пол.

Аня кивнула. В горле стоял комок.

Швед ждал их внизу, в своем новеньком «Мерседесе» — невиданная роскошь для 1989 года.

— Ну что, молодежь, — Швед оскалился в своей манере, поправляя галстук. — Сегодня мы идем к Борису Аркадьевичу. Он держит весь сбыт на восток. Если он даст добро, мы с вами забудем про этот гараж и переедем в пентхаус. Аня, скрипку тебе доставят прямо туда. Самарский гордится своей коллекцией, так что инструмент будет лучший в стране. Твоя задача — не просто сыграть. Ты должна его очаровать. Мужчины его типа любят эстетику, замешанную на опасности.

Они ехали через весь город, мимо бесконечных заборов завода, мимо темных дворов, где в тенях мелькали огоньки сигарет «пацанов». Особняк Самарского находился за городом, в сосновом бору. Это был настоящий дворец: высокие колонны, вооруженная охрана с настоящими автоматами, а не просто монтировками, и яркий свет, заливающий подъездную аллею.

Когда они вошли внутрь, Аня на мгновение ослепла от блеска хрустальных люстр. Пол из розового мрамора, картины в золоченых рамах — Самарский любил роскошь, граничащую с безвкусицей. За столом, ломившимся от икры, заморских фруктов и элитного коньяка, сидел невысокий, полноватый мужчина с очень умными и очень холодными глазами. Рядом с ним сидела его жена — женщина в мехах, которая смотрела на всех свысока.

— А, Николай! — Самарский поднялся, раскинув руки. — Привел своих протеже? Значит, это и есть тот самый Турбо, о котором говорят, что он в Челнах армию Кощея остановил?

Валера вежливо наклонил голову, но его глаза оставались холодными.

— Преувеличивают, Борис Аркадьевич. Мы просто защищали свое.

— Люблю таких, — Самарский кивнул и перевел взгляд на Аню. — А это, значит, наша муза. Анна... Швед сказал, у вас дар от бога. Скрипка ждет вас в кабинете. Но сначала — ужин.

Ужин тянулся вечность. Аня едва притрагивалась к еде. Она чувствовала на себе липкий взгляд Самарского и видела, как Валера сжимает вилку так, что металл начинает гнуться. Атмосфера была натянутой. Здесь, за этим столом, решались судьбы сотен людей, делились миллионы, а воздух пах дорогим парфюмом и скрытой угрозой.

— Знаете, Анна, — Самарский пригубил коньяк, — музыка — это ведь тоже власть. Композитор диктует волю, а исполнитель заставляет людей чувствовать то, что ему нужно. В моем бизнесе всё так же. Я — композитор, город — мой оркестр.

— Но иногда оркестр может сфальшивить, Борис Аркадьевич, — тихо сказала Аня.

Самарский замер, глядя на неё. В комнате стало тихо.

— Или скрипач может перерезать горло смычком, если музыка ему не нравится, — добавила она, глядя прямо в его ледяные глаза.

Самарский вдруг расхохотался, хлопая ладонью по столу.

— Швед! Где ты её нашел?! Она великолепна! Идемте, душа моя. Я хочу услышать, как звучит ваша смелость.

Они перешли в огромный кабинет, заставленный стеллажами с книгами в кожаных переплетах. В центре, на бархатной подставке, лежала скрипка.

Аня подошла к ней, и её сердце пропустило удар. Это был старинный инструмент, глубокого красно-коричневого цвета, с изящными завитками. Когда она взяла её в руки, она почувствовала вибрацию — инструмент словно ждал этого прикосновения.

Она приложила скрипку к плечу.

Валера встал у окна, его силуэт на фоне ночного неба казался вылитым из чугуна. Швед и Самарский замерли в креслах.

Аня закрыла глаза. Сначала был тихий, едва слышный звук — плач ветра в казанских дворах. Потом мелодия стала расти, наполняться яростью промзоны Челнов, звоном разбитых стекол и свистом пуль. Она не играла Моцарта. Она играла свою жизнь. Свою боль. Свою любовь к парню, который ради неё стал убийцей.

Музыка заполняла комнату, она билась о мраморные стены, она заставляла сердца биться чаще. Это была симфония разрушения и надежды. Смычок летал по струнам, и Аня чувствовала, как с каждой нотой из неё выходит всё то напряжение, которое она копила месяцами. Она снова была той самой девочкой, но теперь за её спиной стояла смерть.

Когда последняя нота затихла, в кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают часы на камине. Самарский сидел, не шевелясь. По его щеке, к удивлению Ани, медленно скатилась слеза.

— Это было... — он замялся, подбирая слова. — Это было честно. Швед, ты получаешь контракт. Завтра мои люди приедут за первой партией коробок.

Швед победно улыбнулся. Но Аня не чувствовала радости. Она медленно опустила скрипку. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и внутрь ворвался один из охранников Самарского.

— Борис Аркадьевич! Тревога! К воротам подкатили две машины.
Казанские номера. Говорят, они знают, что «крысы» здесь!

Валера мгновенно оказался рядом с Аней, его пистолет уже был в руке.

— Началось, — коротко бросил он. — Кощей нашел нас даже здесь.
Самарский вскочил, его лицо исказилось от ярости.

— В моем доме?! Кто посмел?!

— Нам пора уходить, Борис Аркадьевич, — Валера схватил Аню за руку. — Если они здесь, значит, ваш дом больше не крепость. Швед, к машине!

Снаружи раздались первые выстрелы.

Осада Тольятти началась прямо здесь, среди мрамора и хрусталя.

Грохот первого взрыва у ворот особняка заставил хрустальные подвески на люстрах зайтись в безумном, предсмертном танце. Звук выбитых стекол в холле эхом отозвался в ушах Ани, вырывая её из транса, в который её погрузила музыка. Она всё еще сжимала скрипку в руках — этот бесценный кусок дерева казался сейчас единственным якорем в мире, который снова рушился на глазах.

— Скрипку в чехол! Быстро! — рявкнул Валера. Его голос, стальной и резкий, не допускал возражений. Он уже стоял у двери, прижимаясь спиной к косяку, контролируя коридор.

Швед, который еще секунду назад праздновал триумф, теперь выглядел как загнанная крыса. Он лихорадочно вытаскивал из внутреннего кармана пиджака свой «Стечкин».

— Борис, у тебя есть другой выход? — крикнул он Самарскому. — Если они вошли в холл, нас здесь заблокируют!

Самарский, несмотря на свой лишний вес и холеный вид, проявил неожиданную прыть. Он рванул одну из книжных полок, и та с глухим скрежетом отошла в сторону, открывая зев узкого, неосвещенного тоннеля.

— В подвал! Оттуда выход в гараж к броневику! — прохрипел хозяин дома.

Они ввалились в темноту тоннеля как раз в тот момент, когда дверь кабинета разлетелась в щепки под напором автоматной очереди. Аня чувствовала, как шелк платья мешает бежать, как каблуки скользят по каменным ступеням, но рука Валера, железным обручем сжимавшая её запястье, тащила её вперед, не давая упасть.

В подвале пахло сыростью и дорогим вином. В свете аварийных ламп они добежали до тяжелой металлической двери. За ней их ждал гараж, где в тени стоял массивный черный «ЗИЛ» — бронированное чудовище, пережиток партийной номенклатуры, переделанный под нужды нового короля города.

— Садитесь! Живо! — Самарский сам прыгнул за руль, мотор взревел, наполняя гараж едким выхлопом.

Снаружи уже слышались крики нападавших. Кощей не просто прислал бойцов — он прислал тех, кому нечего терять. Это были «отшитые» пацаны, жаждущие крови и денег, те, кто знал Турбо в лицо и ненавидел его за предательство «идеалов» района.

Ворота гаража начали медленно ползти вверх. Валера опустил стекло задней двери и выставил ствол пистолета.

— Аня, на пол! Под сиденье! — приказал он.

— Нет, Валер! Я не буду просто лежать! — она выхватила свой нож из-под платья и вцепилась в ручку двери.

Её глаза горели тем же изумрудным огнем, что и в Челнах. — Мы либо выйдем вместе, либо не выйдет никто!

Как только образовалась щель, по машине ударили с двух сторон. Пули со звонким, противным звуком рикошетили от брони. Самарский вдавил педаль в пол. Тяжелый «ЗИЛ» рванул с места, проламывая ворота и вылетая на аллею.

Аня увидела их через стекло — три «девятки» с казанскими номерами перекрывали выезд. Возле машин стояли люди в кожаных куртках.

Один из них поднял руку с гранатой.

— Валера, слева! — закричала Аня.

Турбо среагировал мгновенно. Два точных выстрела заставили гранатометчика упасть раньше, чем он успел размахнуться. Взрыв прогремел под колесами их же «девятки», подбрасывая её в воздух.

Самарский, матерясь на чем свет стоит, крутанул руль, и броневик, как таран, снес вторую машину, расчищая путь к лесной трассе.

Погоня продолжалась на ночных улицах Тольятти. Город, который днем казался серым и сонным, ночью превратился в лабиринт из теней и неоновых вывесок круглосуточных ларьков. «ЗИЛ» летел по проспекту Степана Разина, за ним, не отставая, неслись две оставшиеся машины преследователей. Из окон «девяток» высунулись люди, поливая броневик огнем.

— Швед, патроны! — крикнул Валера.

Николай судорожно вытащил запасную обойму и передал её. Валера перезарядил пистолет, его движения были автоматическими, лишенными всяких эмоций. Он был машиной войны.

— Они не отстанут, Борис! — Швед оглянулся назад. — У них машины легче, они нас на кольце зажмут!

— К заводу! — Самарский принял решение. — На территорию АвтоВАЗа! Там мои люди на охране, там они не рискнут устроить войну!

Машины неслись к гигантским корпусам завода. Впереди показались главные ворота, залитые светом прожекторов. Охрана, увидев машину босса, мгновенно подняла шлагбаум.

«ЗИЛ» пролетел внутрь, но казанские, обезумевшие от ярости, не остановились. Они протаранили шлагбаум на полном ходу, влетая на территорию завода.

Здесь, среди бесконечных рядов готовых кузовов, между прессовыми цехами и конвейерными лентами, началась финальная схватка этой главы. Самарский резко затормозил у цеха №4.

— Выходите! Внутри лабиринт, там мы их перещелкаем по одному!

Они выскочили из машины. Аня прижимала к груди чехол со скрипкой — странный, сюрреалистичный предмет в этом царстве металла и масла. Внутри цеха стоял гул — конвейер работал в ночную смену.

Тысячи деталей двигались над головами на цепях, создавая жуткую симфонию лязга и скрежета.

— Рассредоточиться! — скомандовал Валера. Он толкнул Аню за массивную станину пресса. — Сиди здесь. Марат, за ней! Если кто-то подойдет — стреляй, не думай!

Валера и Швед растворились в тени станков. Казанские вошли в цех осторожно, растянувшись цепью.

Тишина завода, прерываемая лишь ритмичными ударами прессов, давила на психику.

Аня сидела, вжавшись в холодный металл. Она видела, как Марат трясущимися руками держит обрез.

Она понимала: если сейчас Валера не справится, это конец. И тогда она сделала то, чего никто не ожидал.
Она открыла чехол. Достала скрипку.

— Аня, ты что делаешь?! — прошипел Марат.

— Тише... — она приложила смычок к струнам.

Она начала играть. Но это была не мелодия. Это был резкий, визгливый звук на грани ультразвука, который резонировал с гулом завода. В этой акустической камере звук отражался от стальных стен, дезориентируя нападавших. Казанские замерли, озираясь, не понимая, откуда исходит этот сводящий с ума скрежет.

— Там она! За прессом! — крикнул один из них.

Но это было ловушкой. Как только казанский высунулся, Валера, зашедший сверху по технологической лестнице, открыл огонь. Один за другим преследователи падали на бетонный пол, залитый маслом.

Швед работал с другого фланга.

Бойня в цехе длилась не более трех минут. Когда последний казанский затих в тени готового кузова «Лады», музыка прекратилась.

Аня медленно опустила скрипку. Её руки были белыми, как снег. Она посмотрела на Валеру, который спускался к ней по лестнице. Его лицо было в копоти, на плече виднелся след от пули, но он улыбался. Это была улыбка победителя, который только что осознал: они снова обманули смерть.

— Ты безумная, Анька... — Валера подошел к ней и обнял, не обращая внимания на присутствие Самарского и Шведа. — Самая безумная и самая лучшая скрипачка в этом аду.

Самарский подошел к ним, вытирая пот со лба шелковым платком.

— Ну что, молодежь... Кажется, Кощей прислал своих последних псов. Теперь Тольятти — ваш город. Я не забуду, что вы сделали в моем доме.
Швед, завтра оформишь им квартиру в центре. И... — он посмотрел на скрипку в руках Ани. — Оставь её себе, Анна. Это теперь твоё оружие. Оно пострашнее моего броневика.

Глава 20 заканчивалась в рассветных лучах, которые пробивались сквозь закопченные окна завода. Они выходили из цеха — раненые, измотанные, но свободные. Осада была снята. Казань была далеко, Челны — в прошлом. Впереди был Тольятти — город, который они только что взяли штурмом. Но Аня знала: за каждой победой следует новая война. И смычок в её руках теперь был не просто инструментом, а символом их новой, стальной жизни.

— Едем домой, — тихо сказал Валера.

— Домой... — повторила Аня, и это слово впервые за долгое время не показалось ей чужим.