Осколки изумруда | Турбо

Тольятти в марте 1990 года напоминал тяжелобольного гиганта, который мечется в лихорадке между старым советским прошлым и диким, неоновым капитализмом. Город задыхался от серого тающего снега, перемешанного с промышленной пылью, но над этим грязным месивом уже возвышались новые «хозяева жизни». Аня стояла у панорамного окна их новой квартиры на двенадцатом этаже элитной многоэтажки в Автозаводском районе. Это был тот самый «пентхаус», о котором говорил Швед — символ их триумфа и одновременно их золотая клетка.

Квартира была обставлена с той вызывающей роскошью, которая была доступна лишь единицам: кожаные диваны, импортная техника, ковры, в которых утопали ступни. Но Ане здесь было неуютно. Она смотрела на бесконечные ряды цехов АвтоВАЗа, раскинувшихся до самого горизонта, и видела в них не источник их богатства, а железный лабиринт, который поглотил их души.

Она обернулась на звук открывающейся двери. Валера вошел в гостиную, и её сердце, как и прежде, пропустило удар, но теперь к любви примешивался горький привкус тревоги. Турбо изменился. За те месяцы, что они провели в Тольятти под крылом Самарского и Шведа, он превратился из уличного пацана в «решалу» высшего уровня. На нем было дорогое кашемировое пальто, под которым угадывался силуэт кобуры, а его лицо, когда-то подвижное и эмоциональное, теперь напоминало посмертную маску из холодного камня.

— Опять у окна? — спросил он, сбрасывая пальто на руки охраннику, который бесшумно исчез в коридоре.
— Здесь хотя бы видно небо, Валер. В этих коридорах и офисах я задыхаюсь, — Аня подошла к нему, пытаясь найти в его глазах того прежнего парня из казанских подвалов. — Как прошла встреча с «Напарником»?

Валера тяжело опустился в кресло и налил себе виски из хрустального графина. Лед мелодично звякнул о стекло — звук, который в этой квартире стал привычнее, чем звуки скрипки.

— Город бурлит, Ань. Самарский хочет подмять под себя весь экспорт в Венгрию. «Напарниковские» против. Сегодня на стрелке чуть не дошло до стрельбы. Они знают, что я — правая рука Бориса, и они ищут слабое место.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде на мгновение промелькнула тень той самой нежности, которая когда-то заставила её бросить всё и уйти за ним в темноту.

— Они знают о тебе, Аня. Твоё выступление в особняке стало легендой. Теперь все думают, что ты — мой талисман. Или мой самый ценный актив.

Аня вздрогнула. Слово «актив» ударило сильнее, чем пощечина.
— Я не актив, Валера. Я — человек. Твоя Аня. Помнишь?

— Я всё помню, — отрезал он, и его голос снова стал холодным. — Но в этом городе память — это слабость. Если я дам слабину, если покажу, как сильно я за тебя боюсь, нас сожрут за один вечер. Кощей в Казани затих, но его люди рыщут по всей Волге. Вчера в Самаре взяли парня из «Универсама», он кололся под пытками. Искал нас.

Аня отошла к роялю, который теперь стоял в углу комнаты. Скрипка Самарского лежала на нем в раскрытом футляре, как спящее чудовище. Она провела пальцем по струнам, извлекая тихий, стонущий звук.

— Мы на вершине, Валер. У нас есть деньги, власть, нас боятся. Но почему мне кажется, что мы сидим на троне из битого стекла? Один неверный шаг — и всё это вонзится в нас.

— Потому что так оно и есть, — Валера поднялся и подошел к ней сзади, кладя руки на её плечи. Его хватка была властной, почти собственнической. — Но мы не упадем. Я строю эту империю для нас. Скоро мы легализуемся. Самарский обещал место в совете директоров одного из дочерних предприятий. Мы станем чистыми, Аня. Белыми. Ты сможешь открыть свою школу музыки, будешь выступать в филармонии...

— В филармонии? — Аня горько усмехнулась. — Валера, мои руки пахнут порохом. Когда я беру смычок, я вижу не ноты, а вспышки выстрелов в цеху. Ты думаешь, можно просто надеть чистую рубашку и забыть всё, что мы сделали?

— Можно, — твердо сказал он, разворачивая её к себе. — Если захотеть. Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности. Марат теперь начальник охраны объекта «Б», он приставит к тебе лучших людей. Ты не выйдешь из дома без сопровождения.

— Это не безопасность, это тюрьма! — взорвалась она. — Я хочу просто пройтись по набережной! Хочу купить хлеба, не глядя в прицел снайпера! Валера, посмотри на нас! Мы стали теми, от кого бежали!

Их спор прервал резкий звонок телефона. Валера снял трубку, слушал минуту, и его лицо окончательно окаменело.

— Понял. Выезжаю.

Он бросил трубку и посмотрел на Аню.

— Шведа взорвали. Только что. В его собственной машине у проходной завода.

Мир Ани снова качнулся. Швед. Тот, кто дал им шанс в этом городе. Тот, кто смеялся над её «зубами». Теперь он был лишь горсткой пепла в железном остове «Мерседеса».

— Оставайся здесь. Охране дан приказ стрелять на поражение в любого, кто подойдет к двери без пароля. Марат скоро будет здесь.

— Валера, не уезжай... — прошептала она, но он уже не слышал. Он был воином, уходящим на фронт.

Когда дверь захлопнулась, Аня осталась одна в огромной, сияющей квартире. Тишина давила на уши. Она подошла к футляру, взяла скрипку и смычок. Она знала, что должна делать. Музыка была её единственным способом не сойти с ума. Она начала играть — тихо, вкрадчиво, имитируя звук капающего дождя, который переходил в раскаты грома.

Она играла два часа, не замечая, как за окном окончательно стемнело и Тольятти расцвел мириадами холодных огней. Она играла, пока пальцы не начало сводить судорогой.

И в этой музыке она вдруг услышала то, чего не хотела признавать: смерть Шведа была только началом. Война за АвтоВАЗ вступала в свою самую кровавую фазу, и их «стеклянный трон» уже начинал трещать под тяжестью крови.

В дверь постучали. Особый ритм — три коротких, два длинных. Марат.

Аня открыла дверь, и в комнату ввалился Марат, весь взмыленный, с безумными глазами.

— Анька, беда... Это не «Напарниковские». Это Кощей. Он объединился с местными отморозками. Они решили вырезать всех казанских в Тольятти, чтобы показать Самарскому его место. Турбо попал в засаду на ГЭС.

Аня почувствовала, как ледяная волна ужаса накрывает её с головой. Она не стала спрашивать «как» или «почему». Она знала одно: если Валера на ГЭС, значит, он один против всех.

— Машину, Марат. Быстро.

— Ты с ума сошла?! Валера убьет меня, если я тебя вывезу!

Аня подошла к нему вплотную и приставила смычок к его горлу. Это выглядело бы смешно, если бы в другой её руке не блеснул тот самый костяной нож.

— Валера убьет тебя потом. А если мы не поедем сейчас — его убьют сегодня. Выбирай.

Марат сглотнул. Он видел в её глазах ту самую бездну, которую видел в глазах Турбо.

— Внизу «БМВ». Поехали. Но если мы сдохнем — чур, в одном овраге не лежать.

Они вылетели со стоянки, сжигая резину. Аня сидела на переднем сиденье, сжимая в руках скрипку. Она знала: сегодня музыка закончится.

Сегодня останется только сталь.

Черный «БМВ» летел по шоссе, разрезая густую ночную мглу. Марат вцепился в руль, его лицо в свете приборной панели казалось восковой маской. Тольятти оставался позади — город, который они пытались покорить, теперь выплевывал их, как инородное тело. Аня молчала, глядя на пролетающие мимо огни фонарей, которые сливались в одну сплошную золотую нить. В её руках была скрипка, а в голове — звенящая пустота. Она больше не чувствовала страха. Когда ты теряешь всё во второй раз, страх сменяется ледяной яростью, которая делает движения точными, а мысли — кристально чистыми.

— ГЭС перекрыта, Анька! — прокричал Марат, перекрывая рев мотора. — Там пост ГАИ, но Самарский сказал, что менты получили приказ не вмешиваться. Это значит, что там сейчас настоящая бойня. Кощей не просто хочет убить Турбо, он хочет устроить шоу.

Аня не ответила. Она открыла чехол, достала инструмент и осторожно положила его на колени. Рядом, в кармане двери, лежал её пистолет.

Она проверила магазин — восемь патронов. Восемь жизней или восемь смертей.

Жигулевская ГЭС встретила их ревом воды и грохотом выстрелов, который тонул в этом индустриальном шуме.

Мощные прожекторы освещали плотину, превращая её в подобие циклопической сцены. В центре дороги, заблокированные несколькими грузовиками, стояли машины сопровождения Самарского.

Повсюду были разбросаны гильзы, а на бетонных парапетах виднелись свежие щербины от пуль.

Валера был там. Аня увидела его силуэт за перевернутой «девяткой».

Он отстреливался, экономя патроны, его движения были резкими, рваными. Вокруг него сужалось кольцо — люди Кощея, усиленные местными наемниками, заходили с двух сторон, используя тени от массивных опор ГЭС.

— Тормози здесь! — скомандовала Аня.

Марат ударил по тормозам, машину занесло, и она замерла в пятидесяти метрах от завала.

— Оставайся в машине, прикрой меня огнем, если начнут обходить! — бросила она Марату и выскочила в холодный ночной воздух.

Она бежала, пригнувшись, чувствуя, как ветер развевает её шелковое платье. Это было безумное зрелище: девушка в изумрудном наряде на поле боя. Но Ане было плевать. Она видела только Валеру. Она видела, как один из нападавших поднял автомат, целясь ему в голову. Она выстрелила на бегу — пуля ушла в молоко, но заставила стрелка нырнуть за бетонный блок.

— Турбо! — закричала она, падая рядом с ним за укрытие.

Валера обернулся, его лицо было залито кровью из раны на вишне, глаза расширились от ужаса и ярости.

— Ты что здесь делаешь?! Я сказал сидеть дома! Аня, уходи! Уходи сейчас же!

— Заткнись, Валера! — она вложила ему в руку запасную обойму, которую прихватила у Марата. — Либо мы уходим отсюда вместе, либо ложимся здесь. Ты сам сказал: мы — сталь. А сталь не ломается поодиночке.

Он посмотрел на неё — долго, пронзительно. В этом взгляде за секунду пронеслась вся их жизнь: от казанских дискотек до этого проклятого моста. Он коротко кивнул и сжал рукоятку пистолета.

— Работаем по правой опоре. Там двое с калашами. На счет три.

Бой возобновился с новой силой. Аня стреляла, стараясь не думать о том, что каждая её пуля забирает чью-то жизнь. Она видела мир как через прицел — вспышки, тени, крики. ГЭС гудела под их ногами, словно возмущенный титан. В какой-то момент патроны закончились. Валера тоже щелкнул затвором впустую.

Из тени вышел человек. Это был не Болт и не Кощей. Это был кто-то новый — молодой, дерзкий парень в кожаном плаще, с автоматом наперевес. Он шел медленно, уверенный в своей победе.

— Ну что, легенды казанские? Приехали? — он оскалился, поднимая ствол. — Кощей передавал привет.

Сказал, что изумруды лучше всего смотрятся в гробу.

Аня медленно поднялась. Она стояла в своем платье, забрызганном грязью и кровью, держа в руках скрипку. Она выглядела как видение из другого мира.

— Хочешь музыку? — тихо спросила она. — Послушай последнюю симфонию.

Она резко вскинула смычок, но не приложила его к струнам. Она сделала выпад вперед, и в её руке блеснул нож, спрятанный в смычке — хитрое приспособление, которое Швед сделал для неё в Тольятти. Это была секунда замешательства, которой хватило Валере. Он бросился на парня, выбивая автомат и сбивая его с ног. Началась рукопашная — жестокая, грязная, без правил.

Аня видела, как они катаются по бетону, как Валера вкладывает в каждый удар всю свою ненависть за Шведа, за Челны, за их украденную жизнь. Наконец, всё закончилось.

Парень обмяк, и Валера поднялся, тяжело дыша.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Оставшиеся люди Кощея, увидев, что их лидер повержен, начали отступать к своим машинам. Они поняли: этих двоих не убить пулями. У них была защита посильнее бронежилетов.

Валера подошел к Ане. Он взял её за лицо окровавленными руками, оставляя красные следы на её щеках.

— Мы живы... — прошептал он. — Опять.

— Мы не просто живы, Валер. Мы свободны. Самарский больше не будет нами командовать. Швед мертв.

Кощей проиграл. У нас есть деньги, у нас есть машина. Давай просто уедем.
Он посмотрел на огни Тольятти, которые мерцали вдалеке.

— Куда? У нас везде враги.

— К морю, Валера. Как ты и обещал. Туда, где нас никто не знает. Где ты будешь просто Валерой, а я — просто Аней. Без «Универсама», без «изумрудов», без крови.

Они сели в «БМВ». Марат, который всё это время отстреливался из окна, просто молча завел мотор. Они ехали по плотине, и Аня смотрела на воду, которая с грохотом падала вниз. Она открыла окно и выбросила скрипку.

Дорогой инструмент Самарского исчез в пучине Волги.

— Почему? — спросил Валера.

— Потому что эта музыка была не моей. Моя музыка еще не написана. И она будет звучать не в Тольятти.

Они ехали на юг. Солнце начало медленно подниматься над горизонтом, окрашивая небо в нежно-розовые тона. Это был первый рассвет за долгое время, который не сулил им опасности. Трон из битого стекла остался позади, разрушенный и забытый. Впереди была дорога, которая вела их к жизни, о которой они мечтали в тех самых казанских подвалах.