Осколки изумруда | Турбо

Промзона Набережных Челнов встретила их не гостеприимством, а глухим, рокочущим безразличием.

Ангар, в который занесли Валеру, был огромен и пуст, если не считать нескольких разобранных грузовиков и тяжелого, удушливого запаха солярки. Свет падал из высоких, затянутых паутиной окон косыми серыми столбами, в которых лениво кружилась пыль. Аня стояла у входа, прислонившись к холодному металлическому косяку, и смотрела, как фельдшер — сухой, жилистый старик с выцветшими глазами — разрезает её импровизированные повязки.

— Кто шил? — не оборачиваясь, спросил старик. Его голос скрипел, как несмазанная дверная петля.

— Адидас, — хрипло ответил Марат, который сидел на перевернутом ведре в углу, обхватив голову руками.
— В подвале, на скорую руку.
— Руки бы вашему Адидасу оторвать, — проворчал фельдшер, выкидывая окровавленные тряпки в ведро. — Гниль пошла. Еще бы пара часов в этой вашей «копейке», и везли бы вы его не ко мне, а сразу в овраг.

Аня вздрогнула. Слово «овраг» прозвучало буднично, как прогноз погоды. Здесь, в Челнах, человеческая жизнь стоила еще меньше, чем на казанских улицах.

Здесь не было «пацанских кодексов» в их романтическом понимании — только суровый расчет и промышленный масштаб насилия.

Старший, которого все звали Седым, подошел к Ане. Он молча протянул ей кусок хозяйственного мыла и указал на таз с водой.

— Умойся, малая. Смотреть тошно. На тебе крови больше, чем в этом казанском авторитете осталось.

Аня взяла мыло. Оно было скользким и пахло едкой щелочью.

Она подошла к тазу, в котором плавали ледяные крошки, и начала тереть лицо. Вода мгновенно стала бурой. Она смывала кровь со щек, со лба, вычищала её из-под ногтей, но чувство грязи не уходило. Казалось, эта кровь въелась в саму сетчатку глаз, окрашивая мир в багровые тона.

— Слышь, Седой, — подал голос один из местных, здоровяк в засаленной фуфайке, лениво поигрывая монтировкой. — А нахрена нам эти проблемы? За ними менты по всей трассе рыщут. На посту стрельба была. Нам сейчас только казанских беглецов не хватало, чтобы производство встало. Давай их сдадим, и дело с концом. Типа сами пришли, мы их задержали.

Аня замерла. Её рука, всё еще сжимающая пистолет в кармане куртки, напряглась. Она медленно обернулась, глядя на здоровяка. В её взгляде не было страха — только холодная, расчетливая пустота.

— Попробуй, — тихо сказала она. — Только помни: у меня в магазине осталось шесть патронов. Твоя голова — первая в очереди.

В ангаре повисла мертвая тишина.

Здоровяк опешил, его челюсть чуть отвисла от такой наглости со стороны девчонки, которая едва доставала ему до плеча. Пацаны Седого замерли, ожидая команды.

Марат в углу сжался в комок, понимая, что сейчас может начаться бойня, из которой им не выйти. Но Седой вдруг коротко, сухо рассмеялся.

— Ишь ты, злая какая. Видал, Михалыч? Это не девчонка, это волчонок. Адидас не врал, у «Универсама» зубы острые.

Седой подошел к Ане вплотную, так, что она чувствовала запах его дешевых папирос. Он аккуратно, двумя пальцами, вытащил пистолет из её кармана. Аня хотела дернуться, но он был быстрее и сильнее.

— Ствол я приберу, — спокойно сказал он, рассматривая Макаров. — В моем доме оружие только у моих людей. Но сдавать я вас не буду.

Адидас мне в Афгане жизнь спас, когда нас в ущелье зажали. Долги надо отдавать. Но помни, малая: кормить вас бесплатно никто не станет. Турбо твой, если выживет, будет за еду и кров отрабатывать. И ты тоже.

— Я на всё согласна, — ответила Аня, глядя прямо ему в глаза. — Только вылечите его.

— Михалыч вылечит, если бог даст. А ты пока иди за мной. Есть разговор.

Седой увел её в небольшую каптерку, где стоял стол, заваленный накладными, и старый сейф. Он сел, закурил и указал ей на табурет.

— Значит так, Аня. Ситуация паршивая. По радио передали: на посту один мент тяжелый, второй с легким ранением. Тебя ищут как соучастницу. Портрет твой по всем участкам висит. Скрипачка, отличница... как тебя угораздило-то?
— Это уже не важно, — отрезала она. — Той Ани больше нет.

— Вижу, что нет. Но здесь, в Челнах, всё по-другому. Мы не за районы воюем, мы за ресурсы. Нам нужны люди, которые умеют молчать и бить без промаха. Турбо — легенда, его в Казани каждый второй знает. Но здесь он никто. Здесь он просто раненый пацан. Если хочешь, чтобы он жил, тебе придется стать его глазами и ушами, пока он в отключке. Нам нужно передать маляву в Казань, Адидасу, если он еще не в «Крестах». Сможешь?

— Смогу. Но Марат не поедет, он на грани срыва.

— Марат пускай здесь сидит, гайки крутит. Поедешь ты. На рейсовом автобусе, под видом деревенской девчонки. Ты неприметная, если платок наденешь и глаза в пол.

Нужно забрать «общак», который Зима спрятал. Без денег мы вас долго не продержим — лекарства дорогие, еда тоже.

Аня сжала кулаки. Вернуться в Казань, где каждый столб кричит о её розыске? Это было безумие. Но она посмотрела через щель в двери на Валеру. Его лицо под тусклой лампой казалось совсем прозрачным. Он умирал. И только деньги могли купить ему жизнь.

— Я поеду, — сказала она. — Но если с ним что-то случится, пока меня нет... я вернусь и сожгу этот ангар вместе с вами.

Седой снова усмехнулся, но на этот раз в его глазах промелькнула тень опасения. Он понял, что эта девочка не шутит.

— Договорились, изумрудная. Завтра утром первый рейс. Переоденем тебя, дадим документы липовые. А сейчас иди к нему. Попрощайся. Кто знает, может, в последний раз видишь.

Аня вышла из каптерки. Ноги были ватными, но она заставила себя подойти к Валере. Михалыч уже закончил — бок Турбо был туго перебинтован свежими, белыми бинтами, пахло марганцовкой и йодом. Валера спал тяжелым, медикаментозным сном. Аня села рядом, взяла его руку. Она была такой горячей, что, казалось, могла обжечь.

— Потерпи, родной, — прошептала она, прижимаясь лбом к его костяшкам. — Я быстро. Я только заберу то, что наше, и вернусь. Ты только живи. Слышишь? Только живи.

Ночь в ангаре прошла в тревожном полусне. Аня слушала мерное дыхание Валеры и далекие гудки тепловозов. Она понимала, что завтра она возвращается в самое логово зверя. В город, который её предал. В город, где она была счастлива и где её жизнь превратилась в пепел. Но теперь у нее была цель. Стальная, острая, как заточка. Она вернет его. Она спасет их обоих. И никакая милиция, никакой «Разъезд» её не остановят.

Рассвет над Набережными Челнами был серым, как нестиранная ветошь.

Холодный пар вырывался изо рта Ани, когда она стояла на обочине шоссе, ожидая рейсовый автобус.

Седой сдержал слово: на ней теперь было старое, бесформенное пальто с чужого плеча, на голове — поношенный пуховый платок, скрывающий её лицо и обрезанные волосы, а в кармане лежал паспорт на имя какой-то Смирновой Елены из глухой деревни. Она выглядела как обычная деревенская девчонка, едущая на учебу или к родственникам. Никто бы не узнал в этом сером призраке ту «изумрудную» Аню, чьи портреты теперь висели в каждом отделении милиции Казани.

— Помни, малая, — прошептал Марат, провожая её до остановки. Он выглядел пришибленным, его глаза покраснели от недосыпа. — Если что-то пойдет не так — сбрасывай всё и беги на вокзал. Не геройствуй. Турбо этого не простит.

— Турбо сейчас спит, Марат. А когда проснется, ему нужны будут лекарства, а не мои оправдания, — отрезала она, запрыгивая на подножку подошедшего «Икаруса».

Автобус был забит угрюмыми людьми, пахло соляркой, махоркой и мокрой шерстью. Аня забилась в самый угол последнего сиденья, прижавшись лбом к ледяному стеклу. Дорога до Казани заняла бесконечные пять часов. Каждый раз, когда автобус проезжал мимо поста ГАИ, сердце Ани уходило в пятки, но она заставляла себя смотреть в окно с отсутствующим видом, как и все остальные пассажиры. В её голове крутилась только одна мысль: «Успеть. Забрать. Вернуться».

Казань встретила её зловещим гулом. Город казался взбудораженным ульем. С вокзала она добиралась на трамвае, стараясь не поднимать глаз. На каждой остановке она видела патрули — по трое ментов с собаками. Газетные киоски пестрели заголовками о «дерзком нападении на пост» и «пожаре на складах». Аня чувствовала, как воздух вокруг неё сгущается, становясь ядовитым.

Местом встречи с Зимой был назначен старый заброшенный кинотеатр на окраине «универсамовской» территории.

Зима был единственным, кто остался на свободе и знал, где спрятан «общак» — касса группировки, собиравшаяся месяцами для «черного дня». И этот день настал.

Аня скользила по дворам, выбирая самые темные подворотни. Она знала каждый кирпич в этих стенах, но теперь они казались ей враждебными. Вот она — школа, где она еще недавно сидела за партой.

Вот музыкальный магазин, где она покупала канифоль для смычка. Всё это казалось декорациями из прошлой, чужой жизни.

У кинотеатра было тихо. Аня проскользнула через разбитое окно в фойе. Внутри пахло пылью и гниющим деревом.

— Зима? — тихо позвала она.
Из тени проекторской вышел силуэт.

Зима выглядел паршиво: щетина, синяки под глазами, куртка в пятнах масла. Он вскинул руку, останавливая её.

— Тише, Анька... Тут кругом крысы. «Разъезд» купил половину наших шестерок. Адидаса прессанули в СИЗО, он молчит, но надолго ли его хватит — бог знает.

— Валера умирает, Зима. Мне нужны деньги. Сейчас.

Зима молча кивнул и достал из-под прогнивших досок пола тяжелый брезентовый сверток.

— Здесь всё. Весь общак. Пятьдесят тысяч рублями и немного золота.
Этого хватит, чтобы купить и лекарства, и врачей, и даже чистые паспорта в Челнах. Бери.

Аня взяла сверток. Он был неожиданно тяжелым. Вес человеческих жизней, превращенный в пачки купюр. Она спрятала его под пальто, прижимая к груди.

— Как он? — спросил Зима, и в его голосе прорезалась та самая пацанская тоска по брату.

— Выкарабкается. Он Турбо, его просто так не сожрешь, — ответила Аня, направляясь к выходу.

— Анька, подожди! — Зима схватил её за рукав. — На выходе из района облава. Менты перекрыли трамвайные пути. Они ищут именно тебя. Кто-то слил, что ты вернулась. Уходи через промзону, через железнодорожные пути. Там товарняк на Челны идет в шесть вечера. Прыгай в открытый вагон, иначе не выберешься.

Аня выскочила из кинотеатра, чувствуя, как адреналин снова заливает вены. Она бежала через заснеженные пустыри, туда, где за забором гудели маневровые тепловозы. Но внезапно из-за угла склада вывернул УАЗик. Вспыхнули синие огни, взревела сирена.

— Стой! Стрелять буду! — раздался крик из мегафона.

Аня не остановилась. Она знала: если она упадет, Валера никогда не откроет глаза. Она неслась по путям, проваливаясь в рыхлый снег, сердце колотилось так, что, казалось, оно сейчас разорвет ребра. Впереди она увидела медленно ползущий состав — длинная змея из грузовых вагонов уходила в сторону востока.

Менты выскочили из машины и открыли огонь. Пули свистели над головой, выбивая щепу из шпал. Аня чувствовала, как холодный воздух раздирает легкие, но она не сбавляла темп. До последнего вагона оставалось несколько метров. Она прыгнула. Её пальцы вцепились в ледяную железную скобу, ноги заскользили по металлу. Сильный рывок едва не оторвал ей руки, но она удержалась. Кое-как подтянувшись, она ввалилась в открытый вагон, заваленный какими-то досками.
Сзади остались крики, лай собак и огни Казани. Поезд набирал ход, унося её прочь от города её детства.

Аня лежала на грязных досках, прижимая к себе сверток с деньгами.

По её лицу текли слезы, смешиваясь с грязью и копотью. Она сделала это. Она вырвала их шанс на жизнь из самой глотки смерти.

Она вернулась в Челны глубокой ночью. Пешком, через замерзшие поля, она дошла до ангара. Марат встретил её на пороге, он плакал от облегчения.

— Привезла? — шепнул он.

— Привезла, — Аня бросила сверток на стол Седого. — Зови Михалыча. Скажи, пусть достает самые лучшие антибиотики. Пусть хоть из-под земли достает.

Она прошла за занавеску. Валера был бледным, но его дыхание стало ровнее. Михалыч, увидев гору денег на столе, только присвистнул.

— Ну, малая... С такой казной мы ему не только бок зашьем, мы ему новое сердце вставим, если надо будет. Будет твой Турбо как новенький.

Аня села на пол рядом с кроватью Валеры. Её силы закончились. Она просто положила голову на его руку и закрыла глаза. Ей не снилась музыка. Ей снился шум поезда и стальной блеск пистолета. Она знала, что теперь они — настоящая сталь. И эту сталь не сломать ни одному закону. Пятнадцатая глава закончилась в тишине ангара, под мерный стук сердца человека, ради которого она стала зверем.