Осколки изумруда | Турбо

Больничный коридор встретил Аню мертвенной тишиной. Мать ушла, и вместе с ней будто ушла последняя ниточка, связывающая Аню с той прежней, «правильной» жизнью.

Теперь она не была отличницей из 9-го класса, не была примерной дочерью. Она была никем. Просто тенью в огромном белом халате, стоящей у двери реанимации.

Аня опустилась на корточки прямо у стены, обхватив плечи руками. Её трясло. В голове эхом отдавались слова матери: «Забудь дорогу назад». Она знала, что Марина Петровна не шутит. У них в семье слово всегда было кремнем, и если дверь закрылась — она закрылась навсегда.

Через полчаса тишину прервал скрип тяжелых ботинок. Аня не поднимала головы, пока пара стоптанных кроссовок не остановилась прямо перед её глазами.

— Поднимайся, фарфоровая. Простудишься на бетоне, — голос Зимы звучал непривычно тихо.

Аня медленно подняла взгляд. Зима стоял перед ней, засунув руки в карманы куртки. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Марат.

Пацаны выглядели собранными и какими-то чересчур серьезными. В их мире новости разлетались быстро: они уже знали о скандале с матерью.

— Мне некуда идти, — просто сказала Аня. В её голосе не было слез, только какая-то ледяная пустота.

Зима и Марат переглянулись. Марат шмыгнул носом и отвел взгляд, а Зима сплюнул в сторону (за что тут же получил нагоняй от проходящей мимо медсестры) и протянул Ане руку.

— Турбо бы нас из-под земли достал, если бы узнал, что мы тебя здесь бросили. Поехали. Пока Валера в отключке, ты — наша забота. Перекантуешься в качалке или у кого из пацанов, пока всё не утихнет.

Они вышли на улицу. Февральский ветер сразу ударил в лицо, заставляя Аню поежиться. Её пальто, испачканное кровью, Зима бесцеремонно засунул в багажник старой «копейки», накинув ей на плечи свою тяжелую кожанку.

— Носи пока. От неё табаком прет, зато не продует, — бросил он.

Машина медленно ползла по заснеженным улицам Казани. Аня смотрела в окно на серые пятиэтажки, на очереди у магазинов, на патрули милиции. Раньше этот город казался ей безопасным, а теперь он превратился в поле боя. Каждая подворотня могла скрывать врага.

— Слышь, Ань, — Марат обернулся с переднего сиденья. — Ты это... не бери в голову, что мать наговорила. Она просто испугалась. Остынет — прибежит.

— Не прибежит, — отрезала Аня. — Ты не знаешь мою маму. Для неё честь семьи важнее, чем я.

Марат замолчал, не зная, что ответить. В их мире «честь» тоже была не пустым словом, но пацанская верность всегда стояла выше родительских запретов.

Они приехали в «качалку» — подвальное помещение, которое было штабом «Универсама». Там пахло потом, старым железом и дешевым чаем. Несколько пацанов младшего возраста — «шелуха» — качали мышцы на самодельных тренажерах, но при виде Зимы и Ани все замерли.

— Это Аня. Она с Турбо, — коротко представил её Зима. — Чтобы никто не смел косо смотреть. Поняли?

Пацаны закивали. Аню провели в небольшую подсобку, где стоял старый диван и стол, заваленный какими-то деталями от мопеда.

— Располагайся. Чай вон там, в чайнике. Еду пацаны притащат. Сиди тихо, на улицу ни ногой. «Разъезд» сейчас злой, будут искать, на ком отыграться за то, что их на пустыре менты прижали.

Зима вышел, закрыв за собой дверь.

Аня осталась одна. Она села на край дивана, кутаясь в огромную кожанку.

Она закрыла глаза и вдруг ясно почувствовала запах Валеры. Тот самый запах — смесь мороза и горького табака. Это было так странно: его самого не было рядом, он боролся за жизнь в реанимации, но его мир уже полностью поглотил её.

Прошло несколько часов. Ближе к вечеру дверь приоткрылась. Вошел Марат, неся в руках завернутые в газету бутерброды и термос.

— На, поешь. Зима сказал, тебе силы нужны. Завтра попробуем прорваться в больницу снова.
Аня благодарно кивнула.

— Марат... а что будет, если «Разъезд» придет сюда?

Марат усмехнулся, и в его глазах блеснул тот самый опасный огонек, который был у всех них.

— Сюда они не сунутся. Это наша земля. Тут за каждый кирпич зубами грызть будем. Ты лучше о другом думай — что Валере скажешь, когда он глаза откроет? Он же тебя первым делом домой погонит.

— Не погонит, — Аня посмотрела Марату прямо в глаза. — Ему больше некуда меня гнать.

Ночью Аня не могла спать. Стены подвала давили на неё. Ей казалось, что она слышит, как наверху, на асфальте, кипит жизнь — жестокая, непонятная, полная правил, которые она только начала учить.

Она встала и подошла к висящему на стене зеркалу. Она взяла со стола ножницы, которыми пацаны, видимо, обрезали изоленту. Аня долго смотрела на свои длинные, черные как смоль волосы. Те самые волосы, которые Валера так осторожно заправлял ей за ухо.
«Фарфоровая кукла сломалась», — подумала она.

Резким движением она захватила густую прядь и отрезала её. Потом еще одну. И еще. Волосы падали на грязный пол подвала, как черные лепестки завядшего цветка. Она стригла их неровно, рваными прядями, пока на голове не осталась короткая, дерзкая стрижка, которая полностью открыла её лицо и подчеркнула огромные, лихорадочно блестящие изумрудные глаза.
Теперь в зеркале была не Аня-отличница. В зеркале была Аня из «Универсама». Девочка, которой больше нечего было терять.

Утром, когда Зима зашел в подсобку, он застыл на пороге. Его челюсть буквально отвисла.

— Ты чё... ты чё с собой сделала, дурная? Турбо же меня убьет!

Аня обернулась. Короткие волосы торчали в разные стороны, придавая ей вид раненого, но опасного птенца.
— Турбо поймет, — тихо сказала она.
— Вези меня в больницу. Пора заканчивать эти прятки.

Зима только крякнул, покачал головой, но спорить не стал. Он понял: эта девчонка окончательно «пришилась» к их миру. Не по правилам, не по обряду, а сердцем. И это было куда серьезнее любой клятвы на крови.

Они снова ехали по городу. Аня чувствовала себя странно легкой. Будто вместе с волосами она отрезала всё свое прошлое. Теперь впереди была только неизвестность и бледное лицо Валеры под белой простыней. Но теперь она знала — она выстоит. Потому что изумруды не разбиваются. Они только становятся острее.

Когда Аня вышла из машины у входа в больницу, на неё оборачивались даже прохожие. В старой, слишком большой кожанке Зимы, с коротко обстриженными, торчащими в разные стороны волосами, она выглядела как дерзкий пацан, если бы не эти глаза — огромные, горящие лихорадочным блеском.
Зима шел рядом, хмуро поглядывая на неё.

— Ну и вид у тебя, Сергеевна. Выглядишь так, будто тебя через мясорубку пропустили, а ты оттуда сама вылезла и еще добавки попросила. Турбо точно инфаркт словит.

— Пусть словит, — отрезала Аня. — Главное, чтобы он глаза открыл. Остальное решим.

Они прорвались через пост дежурной (Зима просто пригрозил женщине «проблемами от Универсама», и та испуганно вжала голову в плечи) и поднялись на этаж реанимации. Возле дверей уже дежурил Марат и еще парочка «суперов».

Марат, увидев Аню, выронил из рук зажигалку.

— Опа... Это чё, стиль такой? Аня, ты зачем... — он не договорил, встретившись с её взглядом. В нем было столько тихой ярости и решимости, что шутить расхотелось даже ему. — Понял. Молчу. Короче, новости такие: его перевели в обычную палату. Очухался. Но злой, как собака.

Аня не стала ждать подробностей. Она сорвалась с места и побежала по коридору, ориентируясь на номер палаты, который бросил ей вдогонку Марат. «Триста вторая. Триста вторая...»

Она распахнула дверь без стука.
В палате было душно и пахло кислыми яблоками. Валера лежал на кровати у окна. Его лицо всё еще было пугающе бледным, но в глазах уже не было той мутной пелены бреда. Он смотрел в окно, но когда дверь с грохотом открылась, он резко повернулся.

Секунд десять в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как бьется муха о стекло.

Турбо смотрел на неё и не верил своим глазам. Он видел её черные волосы, которые теперь едва закрывали уши, видел его собственную кожанку на её плечах и видел ту самую Аню, которую он пытался спасти от своего мира. Но перед ним стояла девчонка, которая этот мир только что сделала своим.

— Ты... — его голос сорвался, превратившись в глухой хрип. — Ты чё с собой сделала, дура?! Волосы... Аня, ты зачем их?!

Аня подошла к кровати и сбросила кожанку на пол. Она стояла перед ним в одной тонкой кофте, маленькая и какая-то неестественно прямая.

— А затем, Валера. Чтобы ты понял — возвращаться мне некуда. Мать выставила меня за дверь. Дома у меня больше нет. Волос тех, «фарфоровых», тоже нет. Всё, что у меня осталось — это ты.

Валера попытался приподняться, шипя от боли в сломанных ребрах. Его трясло от ярости и бессилия.

— Я же просил тебя! Я же умолял! Уходи, живи нормально! Зачем ты жизнь свою ломаешь об меня?! Я бандюган, Аня! У меня завтра опять драка, опять кровь, опять менты! Ты куда лезешь?!

— Туда же, куда и ты! — крикнула она, и из её глаз наконец брызнули слезы, которых она так долго не давала себе. — Ты думаешь, я буду сидеть и ждать, пока тебя окончательно добьют? Нет. Если ты — «Универсам», значит, и я — «Универсам». Я вчера пацанам сказала, и тебе повторю: я не уйду.

Турбо замер. Его губы дрожали. Он смотрел на её короткие волосы, на её заплаканное лицо и чувствовал, как внутри него рушится последняя стена. Он ненавидел себя за то, что притянул её в этот ад, но в то же время он никогда в жизни не чувствовал такой любви. Никто и никогда не приносил ради него такую жертву.

— Иди сюда, — негромко сказал он, протягивая руку.

Аня шагнула к нему и уткнулась лицом в его плечо. Валера обнял её одной рукой, прижимая к себе так крепко, как только позволяли раны.

Он зарылся лицом в её новые, короткие волосы, вдыхая их запах.

— Маленькая моя... — прошептал он ей в самое ухо. — Какая же ты упрямая. Ты хоть понимаешь, что теперь за тебя весь район отвечать будет? Что я теперь за каждый твой волосок пол-Казани вырежу?

— Понимаю, — ответила Аня, всхлипывая. — Но я не боюсь. Больше не боюсь.

В этот момент за дверью послышался кашель. В палату заглянули Зима и Марат. Они видели их через щель, и на лицах суровых пацанов была редкая для них неловкость.

— Турбо, слышь... — начал Зима. — Тут такое дело. «Разъезд» к качалке подкатывал. Ищут девчонку. Говорят, должок за ней остался.

Валера медленно поднял голову. Его взгляд в одну секунду превратился в кусок заточенной стали. Та самая тьма, которую Аня видела в нем в первую их встречу, вернулась, но теперь она была направлена не на неё, а на тех, кто посмел угрожать его женщине.

— Передай пацанам... — голос Турбо стал ледяным. — Сбор сегодня в двенадцать у гаражей. Кто Аню тронет — тот со мной будет разговаривать. Лично. До самой смерти.

Он посмотрел на Аню и аккуратно вытер слезу с её щеки.

— Зима, отвези её в хату к Адидасу. Там надежнее. И пусть кто-то из «шелухи» дежурит под окнами круглосуточно.

— Сделаем, Валера, — кивнул Зима.

Аня поняла: мирное время закончилось. Началась война, где ставкой была не просто территория, а её право быть рядом с ним. Но когда Турбо на прощание сжал её руку, она почувствовала такую силу, что знала — они справятся.

Она вышла из палаты, надевая кожанку. Теперь она знала свое место. И это место было в самом сердце бури.