Осколки изумруда | Турбо

Ночь в больничном вестибюле тянулась бесконечно. Аня сидела на узкой кушетке, подтянув колени к подбородку. Сон не шел. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней всплывал окровавленный снег и Валера, медленно оседающий на землю. Она чувствовала себя так, будто её собственное сердце разрезали на части и оставили там, на пустыре, под ударами железных труб.

Когда за окном начало сереть, Аня поднялась. Тело затекло, голова гудела от невыплаканных слез и тяжелого воздуха больницы. Она подошла к общему умывальнику в конце коридора, плеснула в лицо ледяной водой. В зеркале на неё смотрела тень той Ани, что была неделю назад. Бледная, с темными кругами под глазами, но с каким-то новым, жестким блеском в зеленой глубине зрачков.

Она вытерла лицо краем кофты и посмотрела на свои руки. Кровь уже отмылась, но под ногтями всё еще виднелись темные следы — напоминание о том, как она пыталась зажать его рану своим шарфом.

В десять утра Аня уже стояла у дверей реанимации. Тот самый пожилой врач, увидев её, только тяжело вздохнул.

— Упрямая ты, девочка. Ладно, заходи. Но только на пять минут. Он в сознании, но очень слаб. Не вздумай его волновать, — он пригрозил ей пальцем. — И халат надень.

Аня быстро накинула огромный, пахнущий хлоркой белый халат, который был ей велик раза в три, и завязала волосы в тугой узел. Когда она вошла в палату, сердце на мгновение пропустило удар.

Там, среди белых простыней и хитросплетений трубок капельниц, лежал он. Без своей вечной кожанки, без пацанского гонора. Валера казался пугающе огромным для этой узкой больничной койки. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а кудри разметались по подушке.

Свежие швы на скуле и виске выглядели как черные нити на мраморе.

Она подошла ближе, стараясь не шуметь подошвами сапог. Валера не спал. Его глаза были приоткрыты, он смотрел в потолок тяжелым, мутным взглядом. Услышав шаги, он медленно, с видимым трудом повернул голову.

Когда он увидел её, его зрачки расширились. На мгновение в них вспыхнуло узнавание, а следом — привычная, колючая досада.

— Ты... — его голос был тихим, хриплым, будто он наглотался битого стекла. — Я же просил... домой...

Аня не ответила. Она просто подошла и села на краешек стула рядом с кроватью. Она осторожно, кончиками пальцев, коснулась его здоровой руки, которая лежала поверх одеяла. Рука была горячей — лихорадка еще не отступила.

— Ты живой, — прошептала она, и в её голосе было столько облегчения, что Турбо на секунду прикрыл глаза, будто от боли. — Остальное неважно.

— Дура... — выдохнул он, пытаясь усмехнуться, но тут же поморщился.
— Зачем пришла? Посмотреть, как Турбо... в тряпку превратился?

— Перестань, Валера. Здесь нет Турбо. Здесь только ты. И мне плевать, как ты выглядишь. Я испугалась. По-настоящему испугалась, что больше никогда не услышу, как ты называешь меня «фарфоровой».

Турбо долго молчал, тяжело и прерывисто дыша. Каждое слово давалось ему с боем, но он не отпускал её руку. Напротив, он слабо сжал её ладонь своими разбитыми пальцами.

— Пацаны были? — спросил он через минуту.

— Были. Зима, Марат... Все были. Зима злится. Говорит, что это из-за меня тебя так...

Валера вдруг дернулся, попытавшись приподняться, но тут же застонал и снова упал на подушки. Лицо его исказилось.

— Зиме... язык отрежу... если вякнет... еще хоть слово... — прохрипел он. — Ты не виновата, Ань. Я сам... сам полез.

— Тебе нельзя двигаться! — Аня испуганно вскочила, придерживая его за плечо. — Пожалуйста, лежи спокойно. Врач сказал, что ребра могут задеть легкое.

Он посмотрел на неё снизу вверх. В этом взгляде уже не было той брони, которую он носил на улице. Только голая, неприкрытая правда.

— Уходи отсюда, Аня, — тихо сказал он. — Пока не поздно. «Разъезд» не успокоится. Они теперь знают про тебя. Я не смогу тебя защитить из этой койки. Понимаешь?

— Я не уйду, — упрямо ответила она, сжимая его руку крепче. — Пусть приходят. Я больше не та девочка, которая пряталась за гаражами. Ты научил меня, что в этом городе нужно кусаться. Вот я и буду кусаться. За тебя.

Турбо смотрел на неё, и в его глазах медленно рождалось что-то новое. Какое-то горькое восхищение. Он понял, что эта маленькая «куколка» действительно сделана из более прочного материала, чем всё стекло в этой больнице.

— Иди сюда... — прошептал он.

Аня наклонилась к нему, почти касаясь лицом его лица. От него пахло лекарствами и всё тем же едва уловимым запахом морозного воздуха, который, казалось, впитался в его кожу навсегда. Валера приподнял руку и коснулся её щеки, прямо там, где вчера были следы крови. Теперь его пальцы были чистыми, но дрожали.

— Если я выберусь... — он сделал паузу, сглатывая боль. — Если я выберусь, я заберу тебя из этого города. К черту «Универсам», к черту всё.

Это было первое признание. Без пафоса, без красивых слов. Это было обещание человека, который стоял на краю пропасти и наконец увидел свет.

Но в этот момент дверь палаты резко открылась, и на пороге появилась мать Ани.

Голос матери ударил по барабанным перепонкам, как звон разбитого хрусталя. Аня вздрогнула и резко отстранилась от кровати, едва не задев штатив капельницы. В дверях стояла Марина Петровна. Её лицо, обычно бледное и усталое, сейчас пылало от гнева и ужаса. Она переводила взгляд с окровавленного, перебинтованного парня на койке на свою дочь, чьи руки всё еще были в бурых пятнах.

— Аня... — голос матери сорвался на шепот, который был страшнее любого крика. — Ты что здесь делаешь? Почему ты не дома? Почему ты... с ним?

Турбо на койке напрягся. Аня видела, как желваки заходили на его лице, как он попытался сжать простыню пальцами, превозмогая вспышку боли. Он хотел что-то сказать, защитить её, но лишь натужно закашлялся, и на губах снова выступила алая пена.

— Мама, тише, здесь реанимация! — Аня бросилась к матери, пытаясь увести её в коридор, но та наотрез отказалась двигаться.

Марина Петровна схватила дочь за плечи, встряхивая так, что голова Ани мотнулась.

— Тише?! Ты мне говоришь «тише»? Я обзвонила все школы, я прибежала домой, увидела твое окровавленное пальто в ванной! Я думала, тебя убили, Аня! Я думала, на тебя напали! А ты... ты сидишь здесь и держишь за руку этого бандита?

— Он не просто бандит, мама! Он спас меня! — Аня вырвалась из её хватки. В её глазах больше не было страха перед материнским гневом.
Только холодная, отчаянная решимость. — Если бы не Валера, меня бы сейчас вообще не было. Те пацаны с «Разъезда»... они бы меня растоптали.

— Валера? Ты называешь его по имени? — мать закрыла рот рукой, будто её сейчас стошнит. — Аня, очнись! Ты — отличница, ты из приличной семьи. А он — «универсамовский» зверь. Ты хоть понимаешь, что они делают с людьми? Они ломают жизни, они калечат! Посмотри на него — он уже одной ногой в могиле, и он тянет тебя за собой!

Аня обернулась на Валеру. Он смотрел на них, и в его взгляде была такая невыносимая смесь горечи и самопожертвования, что у неё перехватило дыхание. Он понимал каждое слово матери. Он знал, что она права.

— Уходи... — прохрипел Турбо, глядя Ане прямо в глаза. — Слушай мать... Аня. Она... правду говорит. Я тебе... не пара.

Эти слова ударили больнее, чем железная труба. Аня почувствовала, как внутри неё что-то окончательно оборвалось. Стеклянный шар её прежней, спокойной жизни разлетелся в пыль.

— Нет, — твердо сказала она, глядя сначала на Турбо, а потом на мать. — Я никуда не уйду. Можешь запирать меня дома, можешь забирать документы из школы, можешь ненавидеть меня. Но я не оставлю его. Больше нет.

Марина Петровна побледнела так, что стала одного цвета со стенами больницы. Она поняла: её маленькая, послушная дочь исчезла. На её месте стояла взрослая женщина, которая сделала свой выбор. Самый страшный выбор в своей жизни.

— Хорошо, — голос матери стал ледяным. — Если ты выбираешь эту грязь, этот асфальт... то не смей приходить домой в таком виде. Не смей позорить отца. Если ты останешься здесь — забудь дорогу назад.

Мать развернулась и быстрыми шагами пошла по коридору, даже не обернувшись. Аня осталась стоять посреди палаты. Тишина в реанимации стала давящей. Слышно было только прерывистое дыхание Валеры и писк монитора, следящего за его сердцем.

Аня медленно подошла к
кровати и снова села на стул. Она была совершенно одна. Без дома, без поддержки, против всего города. Она посмотрела на свои дрожащие руки.

— Ты... зря это... — Валера закрыл глаза, из уголка которых выкатилась одинокая слеза, которую он тут же попытался скрыть. — Зачем ты... всё разрушила?

— Потому что из осколков можно собрать что-то новое, — Аня взяла его руку и прижала к своей щеке. — Главное, чтобы ты выжил, Валера. Слышишь? Просто выживи.

В этот вечер Аня не ушла. Она спала на полу, подстелив под себя тот самый огромный больничный халат.

Ночью ей снились кошмары: черные «Волги», звон арматуры и зеленые глаза, которые застилает тьма.

А в это время на «коробке» «универсамовские» уже готовили ответный удар. Смерть Турбо или его инвалидность означали войну. И в этой войне Аня была самой ценной и самой уязвимой фигурой на шахматной доске.

Она еще не знала, что лидер «Разъезда» уже отдал приказ: найти «зеленоглазую» и закончить то, что не успели сделать на пустыре. Глава 6 подошла к концу, но настоящие испытания только начинались.

Теперь им двоим предстояло защищать не только свои жизни, но и ту хрупкую любовь, которая стоила им всего.