"дополнительная глава"
Первые дни после возвращения прошли так тихо, что казалось — мир просто выдохся.
Не было ни криков, ни громких разговоров, ни даже привычной суеты дворца. Всё словно накрыли плотной тканью — приглушённой, тяжёлой, траурной. Люди ходили медленно, говорили вполголоса, избегали лишних взглядов. Даже шаги по каменным коридорам звучали иначе — глухо, осторожно, будто каждый боялся нарушить хрупкое равновесие тишины.
Хёнджин почти не выходил из комнаты.
Сначала — потому что не мог. Потом — потому что не хотел.
Он лежал, глядя в потолок, и время перестало существовать. День сменял ночь, ночь — день, но для него всё сливалось в одно длинное, вязкое состояние, в котором не было ни начала, ни конца.
Он почти не ел.
Слуги приносили еду, оставляли на столе, тихо уходили. Иногда он заставлял себя подняться, сделать пару глотков, откусить что-то — просто чтобы не потерять сознание. Но чаще еда оставалась нетронутой.
Сон тоже не приходил.
Или приходил слишком резко — обрываясь тем же моментом.
Чашка.
Тёплый пар.
Рука королевы.
И то, как она становится слабой.
Каждый раз.
Снова.
И снова.
Он переворачивался, закрывал глаза, пытался не думать — но мысли всё равно возвращались, как будто внутри него заело одну и ту же пластинку.
«Это ты сделал.»
Он пытался спорить.
Пытался оправдаться.
Но внутри не было ни одного голоса, который бы его поддержал.
Только тишина.
И вина.
Иногда он ловил себя на том, что хочет услышать систему.
Даже её.
Хоть что-то.
Хоть какой-то звук.
Но она молчала.
Будто тоже наблюдала.
Ждала.
Лукас приходил чаще других.
Не стучал — просто открывал дверь и заходил, как раньше.
Садился где-нибудь рядом: на край кровати, на подоконник, на пол.
И молчал.
Иногда пытался говорить — что-то простое, бытовое, ни о чём. Рассказывал, что происходит во дворце, как идут приготовления к коронации, как герцоги спорят между собой, как слуги путаются в приказах.
Но Хёнджин почти не отвечал.
И Лукас быстро это понял.
Он перестал давить.
Просто оставался рядом.
Иногда — на несколько минут.
Иногда — на час.
А потом уходил, так же тихо, как и приходил.
И в этом молчании было что-то странно… тёплое.
---
Иосиф не приходил вообще.
Сначала Хёнджин даже не заметил этого.
Потом — заметил.
И… не знал, что чувствовать.
Облегчение?
Обиду?
Пустоту?
Иосиф всегда был рядом. Всегда — строгий, холодный, раздражающий, но… присутствующий.
А теперь его не было.
Совсем.
И это ощущалось.
Слишком.
Герцог заходил реже всех.
Один раз.
Два.
И каждый раз — ненадолго.
Он выглядел уставшим.
Сломленным.
Говорил мало, почти не смотрел в глаза. Но когда смотрел — в этом взгляде было слишком много понимания.
И это было хуже всего.
Потому что Хёнджин не хотел, чтобы его понимали.
Он хотел, чтобы его обвинили.
Чтобы кто-то сказал вслух то, что он и так слышал у себя в голове.
Но никто не говорил.
И от этого становилось только тяжелее.
Минхо…
Минхо был единственным, о ком Хёнджин не мог перестать думать.
И одновременно — тем, кого он старался не видеть.
Он не приходил.
Ни разу.
И это было… странно.
Потому что раньше Минхо не упускал ни одной возможности его задеть, спровоцировать, вытянуть на разговор. Даже если это было раздражающе, даже если это бесило — он был рядом.
А теперь — нет.
Слуги иногда шептались.
Говорили, что он почти не выходит из своих покоев.
Что работает до изнеможения.
Что принимает людей один за другим, подписывает документы, слушает доклады, решает вопросы — как будто пытается заполнить пустоту делами.
Что не спит.
Что стал ещё холоднее.
Жёстче.
И Хёнджин не знал, что чувствовать по этому поводу.
Иногда он представлял его.
Как тот сидит один.
В тишине.
С тем же чувством, что и он.
И от этой мысли становилось… неприятно.
Потому что это было слишком похоже.
Дни тянулись медленно.
Иногда Хёнджин всё же заставлял себя встать.
Подойти к окну.
Открыть его.
Вдохнуть воздух.
Свежий.
Холодный.
Живой.
Город за окном жил.
Люди ходили.
Работали.
Говорили.
Жили.
А он — нет.
Он просто смотрел.
Как будто через стекло.
Как будто это всё происходило не с ним.
Иногда он вспоминал слова королевы.
Последние.
О том, чтобы он остался рядом с Минхо.
Позаботился.
И каждый раз внутри что-то сжималось.
Потому что это звучало как приказ.
Как обязанность.
Как цепь.
А он…
Он не хотел.
Не потому что ненавидел.
А потому что боялся.
Слишком.
Потому что рядом с Минхо всё становилось сложнее.
Резче.
Опаснее.
Потому что рядом с ним он терял контроль.
Однажды вечером он всё же вышел.
Впервые за долгое время.
Коридоры встретили его той же тишиной.
Слуги опускали головы, когда он проходил мимо.
Кто-то смотрел с сочувствием.
Кто-то — с осторожностью.
Кто-то — с тем странным уважением, которое появляется после чужой трагедии.
Он прошёл дальше.
Сам не зная куда.
Просто шёл.
Пока не остановился.
У двери.
Знакомой.
Слишком.
Он понял, где оказался, только когда уже стоял там.
Покои Минхо.
Он не стучал.
Просто стоял.
Долго.
Слишком долго.
А потом развернулся и ушёл.
Потому что не был готов.
Ни к разговору.
Ни к взгляду.
Ни к тому, что может увидеть внутри.
Ночью он снова не спал.
Лежал.
Смотрел в потолок.
И впервые за всё это время подумал не о прошлом.
А о будущем.
О побеге.
О коронации.
О том, что у него всё ещё есть шанс.
И эта мысль была странной.
Потому что она не приносила облегчения.
Только тревогу.
_____
сидела я и писала это, слушая песни Алёны Швец🫰🏻