"глава-2"
Хёнджин медленно шёл по саду, разглядывая всё вокруг, словно боялся, что если моргнёт — эта картинка рассыплется, как мираж. Слишком красиво. Слишком идеально. Будто он не в ловушке собственной книги, а в сказке для детей, где всё всегда заканчивается хорошо.
Только вот он прекрасно знал: эта сказка заканчивалась казнью.
Он поймал себя на глупом желании закричать во весь голос, выругаться, проснуться в своей старой квартире, уткнуться лицом в подушку и потом, как ни в чём не бывало, сварить кофе. Желательно — крепкий, горький, настоящий. А не этот… фарфоровый мир с фонтанами, дворцами и коронациями.
Но ничего не исчезало.
Он вышел за пределы поместья и направился в сад, раскинувшийся за ним. Сад был ухоженным до пугающей безупречности: аккуратные дорожки, подстриженные кусты, цветочные клумбы, выложенные так, будто кто-то чертил их по линейке. Это место словно кричало о власти, деньгах и контроле. Здесь не было ничего случайного.
Ты обязан выжить, — напомнил он себе.
Это была его единственная цель.
Хёнджин медленно прошёл к фонтану. Вода в нём переливалась мягким светом, солнечные блики играли на поверхности, дробясь на сотни искр. Он протянул руку и коснулся воды. Тёплая. Почти уютная. Не такая, как в его прежнем мире, где всё было холодным, реальным, иногда — неприятно реальным.
В воде отразилось его лицо.
Чужое. Красивое. Юное.
Светлые волосы, аккуратные черты, спокойные глаза. Тело, к которому он ещё не привык. Тело, которое теперь было его единственным убежищем — и одновременно приговором. Он смотрел на отражение и чувствовал странное расслоение: разум всё ещё цеплялся за прежнее «я», а мир упорно настаивал на новом имени.
Теперь это ты. Привыкай.
Вокруг стояла гробовая тишина. Только где-то вдали слышался приглушённый шёпот охраны и сдавленный смех слуг. Эти звуки резали слух сильнее любой брани. Они не смеялись открыто — нет, они делали это за его спиной, как и полагалось тем, кто не смеет говорить вслух.
Хёнджин сжал пальцы в кулак.
Ему вдруг стало невыносимо жаль того, прежнего Хёнджина — книжного, которого он когда-то сам же сделал таким. Того, кто годами терпел насмешки, презрение, холодные взгляды. Того, кто в конце концов сорвался — и стал тем самым злодеем, которого ненавидели тысячи читателей.
Он попытался вспомнить, почему всё так пошло. Почему Хёнджин стал антагонистом? Что именно стало точкой невозврата? Но воспоминания будто обрывались на середине. Как будто кто-то взял ластик и стёр половину его собственной истории.
Система, ты издеваешься? — мысленно бросил он.
Он знал этот сюжет лучше всех. Он его придумал. Он его прожил — на бумаге. И всё же сейчас не мог восстановить даже ключевые моменты.
Он пошёл дальше по саду, медленно проходя между клумбами с красными и белыми розами. Запах был густым, сладким, почти пьянящим. Цветы были посажены с такой тщательностью, будто каждый лепесток имел своё место в этом мире. Всё подчинялось порядку. Даже красота здесь была дисциплинированной.
Сын герцога… верной собаки короля, — с горькой иронией подумал он.
В его собственной книге отец Хёнджина был человеком, который при любом движении брови короля бросался исполнять приказ. Верный, удобный, надёжный. И потому — презираемый. И сыну досталась та же роль: быть удобным, пока не станет неудобным.
Он не заметил, как кто-то приблизился, пока жёсткая рука не схватила его за запястье.
— Что ты тут делаешь?
Хёнджин резко обернулся. Перед ним стоял высокий юноша с тёмными волосами и холодными голубыми глазами. Лицо было слишком правильным, слишком спокойным — таким, каким обычно изображают тех, кто привык смотреть на других сверху вниз. Под глазом виднелась родинка — почти зеркальная той, что была у самого Хёнджина.
Лукас, — всплыло в голове имя.
Средний брат. Тот самый, кто ненавидел Хёнджина всей душой.
— Ты же под домашним арестом, — продолжил Лукас. — Забыл, что ли?
— Что? Какой ещё арест? — Хёнджин попытался высвободить руку. — Убери руку.
— Я сейчас же отведу тебя к отцу. Ты что, совсем ничего не помнишь? Тебе запрещено выходить из комнаты. Ты наказан за то, что устроил.
— Что я устроил?..
— Ты совсем головой ударился? — в голосе Лукаса прозвучало искреннее раздражение. — Ты на людях выставил наш дом посмешищем. Вылетел из двора на лошади в неприличном виде, устроил погром в лавках простолюдинов. Две лавки! Теперь весь город шепчется, что герцог не умеет воспитывать своих сыновей.
У Хёнджина внутри всё сжалось.
Что?.. Я это сделал?
Точнее — не он, а тот Хёнджин. Его персонаж. Его собственное творение.
Он почувствовал, как поднимается злость — не столько на Хёнджина, сколько на систему, которая оставляла его в неведении.
Как я должен выживать, если вы вырезали половину моей памяти?!
Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент сбоку перед глазами вспыхнул знакомый полупрозрачный прямоугольник.
> **«Вы не можете выбрать реплику самостоятельно.
Система активирует сценарный диалог.
Пожалуйста, выберите один из вариантов:
1. “Отцепись от меня, идиот. Они сами виноваты.”
2. “Прошу прощения, брат. Я вернусь обратно.”
3. “Тебе какое до меня дело?”»**
Что за кошмарные варианты?!
Хёнджин едва не застонал вслух.
Почему я не могу говорить сам? Это же не игра, чёрт возьми!
Выбор был очевиден: первые и третьи варианты гарантированно увеличивали ненависть Лукаса. Второй… хотя бы звучал по-человечески.
Стиснув зубы, он выбрал второй вариант.
— Прошу прощения, брат… — слова дались тяжело. — Я вернусь обратно.
Лукас замер.
— Что?.. — он медленно отпустил его руку. — Ты… назвал меня братом?
В его взгляде мелькнуло что-то странное — не то растерянность, не то короткая тень прошлого.
— Я… — Лукас отвернулся, будто ему стало неловко. — Я провожу тебя. Через некоторое время служанка позовёт тебя на завтрак. Не опаздывай.
Хёнджин промолчал. Он чувствовал на себе взгляд Лукаса — изучающий, настороженный, словно тот видел перед собой не привычного язвительного Хёнджина, а кого-то другого.
Они шли молча. Коридоры дворца тянулись бесконечно. Хёнджин чувствовал себя школьником, которого ведут к директору. Когда он наконец вошёл в свою комнату, Лукас остановился на пороге, ещё раз посмотрел на него и, ничего не сказав, закрыл дверь.
Хёнджин рухнул на диванчик и начал нервно грызть ноготь.
— Что за… — прошептал он. — Что за чёртовы выборы?
> «Система:
Функция свободного диалога будет доступна после достижения 10% симпатии у каждого ключевого персонажа.
До этого момента диалоги регулируются системой.
Вы можете в любой момент вернуть автоматический режим.»
— Прекрасно. Просто прекрасно, — пробормотал Хёнджин. — А сколько мне вообще лет?
> «Система:
Вам 17 лет.
До совершеннолетия — 1 год и 2 месяца.
До коронации наследного принца — 9 месяцев и 3 дня.»
— Девять месяцев?! — Хёнджин вскочил. — Это же… это же почти ничего!
> «Симпатия персонажа Лукас увеличилась на 2%.
Текущее значение: -8%.»
— Что значит минус восемь?! Почему не плюс два?!
> «Изначальный уровень симпатии Лукаса составлял -10%.»
— Замечательно… А у остальных?
> «Старший брат Иосиф: -2%.
Наследный принц Ли Минхо: 0%.»
Хёнджин закрыл лицо ладонями.
— Просто великолепно. А память вы мне зачем обрезали?
> «Система:
Часть сюжетных линий является испытаниями.
Доступ к ним будет открыт в процессе прохождения.
Некоторые события прошлого вам знать не положено.»
— Тогда как я должен всё это пережить?!
Ответа не последовало.
— Отлично. Просто… отлично.
Он начал мерить комнату шагами, судорожно пытаясь придумать план.
Если я умру здесь — умру окончательно.
Если не наберу симпатию — меня казнят.
А симпатия у всех в минусе или нуле.
Мысль мелькнула сама собой: А что, если система врёт?
Что, если смерть здесь — это просто «перезапуск»?
Что, если стоит рискнуть?..
Хёнджин резко тряхнул головой.
Нет. Нет, я не готов проверять это на практике. Я не хочу умирать. Даже если это всего лишь очередная ловушка системы.
В дверь постучали.
— Входите.
Вошла служанка.
— Молодой господин, герцог и ваши братья ждут вас на завтрак.
— Хорошо, я сейчас спущусь… — он помедлил. — Как тебя зовут?
— Лизи, молодой господин.
— Хорошо, Лизи. Спасибо.
Когда она ушла, Хёнджин оглядел комнату и заметил поднос с едой, оставленный утром.
— Почему мне принесли завтрак, если всё равно зовут вниз?..
Он устало усмехнулся.
Похоже, в этом дворце даже еда — часть игры.