2
Теплый душ, горячий ужин и непонятный Гарри. Весь вечер мы молчали, да и некогда было говорить. Но его наблюдение за мной… Он будто изучал меня, как подопытную мышь. А я же старалась лишний раз не пересекаться с ним взглядами. Слишком неловко чувствую себя.
Убедившись, что я сыта и довольна, Стайлс, как и обещал, покинул меня. Закрываю глаза и проваливаюсь в сон. Со стороны наблюдаю себя и Гарри в начальных классах. Одно из самых первых воспоминаний о Гарри. Его кто-то обидел, и, кажется, причинил физическую боль. Он скрутился и плачет.
Я подхожу к нему:
― Сильно болит? – дотронулась до его плеча. Хазз поднял на меня взгляд, но я не могу понять, что он испытывает.
― Зачем ты это спрашиваешь?
― Просто, мне жаль тебя.
Это не та жалость, которой ноги вытирают друг об друга. Это самое искреннее, по-детски добродушное сопереживание. Мне было жаль его, ведь я тогда не понимала, зачем люди причиняют боль друг другу.
А сейчас знаю. И потом шрамами на душе запечатлеются попытки сделать больно друг другу. И мы делали, успешно и до костей.
Большего не судилось увидеть. Меня разбудил звук. Громкий, немного пугающий. Потираю глаза и сквозь пелену недавнего сна вижу тело. Оно принадлежит Гарри, но думаю, сейчас оно само по себе. Встаю, подхожу к лежащему и проверяю пульс на шее. Понятия не имею, зачем я это делаю, но такова моя реакция на пьяного человека. Амбре так и режет глаза. Хочется закусить чем-нибудь кисленьким.
Он хватает меня за руку и тянет вниз, пока наши руки не оказываются около бедра Стайлса. Пьяный, но сильный, гад! Мне пришлось тянуться за своей рукой. И теперь я сижу на коленях, в полулежащем состоянии.
― Ложись рядом со мной. Пожалуйста... – хрипит Стайлс. Ну, если «пожалуйста», тогда можно.
Теперь мы лежим на мягком ковре, как серфингисты на досках. Хазза не отпускает меня, а я и не пытаюсь вырваться. Зачем? Смотрю на его хмельные глаза, и почему-то в голове мелькает сцена из моего сна. Только сейчас Гарри сам напрашивается на сочувствие. Не «взрослую» жалость, а самое «детское» сожаление.
Горько улыбнувшись, Гарри предложил лечь на спины, и я согласилась. Снова. Но сейчас мы лежим валетом, только взгляды напротив друг друга. Я стягиваю с его головы повязку и накручиваю себе на кулак.
― Ох, рассказывай.
― Как в старые добрые времена?
― Нет. Сейчас уже не бывать добру. Так что выкладывай как есть. Помочь не обещаю, но выслушать – выслушаю.
― Ох, это хваленая вежливость! Плевать. Думаю, оригинальней некуда, но она снова мне изменила. На моих же глазах. А я ― идиот, даже не вмазал этой дуре и не выбил пару лишних зубов этому уроду. Просто остался в тени, ушел и нажрался, как последний лопух.
― «Снова». Стайлс, оказывается, некоторые вещи не меняются. И, конечно же, ты любишь ее до потери мужской гордыни.
― Не так все просто. Ведь, по сути, мы не пара, но я почему-то в очередной раз наступаю на те же грабли.
― Это как?
― Это пиар, детка. И контракт наш будет длиться, пока железо не остынет. И публика как назло до сих пор накаляет страсти. Я теперь святой, ибо простил блуднице грех. И все бы как по маслу, но сегодня я окончательно убедился, что влюбился в эту шлюху.
― Хм-м, Дженнер… Так это правда, что она еще та потаскуха?
― Не то чтобы трахается со всем, что движется, но если коротко, то она одна из самых дорогих шлюх. Таких сейчас уйма, бери – не хочу. И среди парней таких не менее гуще…
― М-да, совсем уже рехнулся этот мир! Но не будем о вечном. Так в чем твоя проблема?
― Говорю же, люблю, и ничего не могу с этим поделать.
― Так влюби ее в себя.
― Думаешь, не пытался? Я и романтика включал, и настоящим мужиком был, и мачо-бэд боем, и смазливым красавчиком, ничего. Кендалл равнодушна ко мне, как стена к подушке.
― Ну, что я могу сказать? Клин клином выбивают. Найди себе девчонку для забавы. И себя потешишь, и ее позлишь.
― Думаешь, она заметит? Сомневаюсь. Кажется, даже если я лысым стану, она по контракту меня «керли бой» будет ласково называть. На публике, конечно же.
― Гарри, поверь, мы, девушки, ревнуем даже тех, кто нам безразличен. А в вашем случае нужно еще разобраться.
― Поможешь? По старой дружбе, как говориться.
― Ну, уж нет, друг мой! Это уже без меня.
― Сэлли, милая, я ведь пропаду без тебя, – лжец! Три года прошло, а ты обо мне и не вспомнил, пока я сама тебе под ноги не упала.
― Я сказала, нет, значит, нет.
― Я буду тебе платить.
― Пф-ф, спасибо, не надо. Нет такой профессии, как «подруга».
― А я не за это. Будешь помогать мне, писать мою биографию. Ты ведь журналистка? Ах, да, чуть не забыл, тебя ведь уволили. Ахах, не думал, что в тебе еще что-то осталось от моей Селены…
― Что ты сказал? ― отсекла каждое слово, чтобы кому-то голову не отсечь.
Вот же говнеца кусочек сдобный! Отключился. Даже посапывает без угрызений совести. Ну, ничего, я тебе утром такую ядреную мать покажу, что бодун радужным пони покажется по сравнению со мной.