Глава 36
Жизнь не вернулась в привычное русло — она изменила направление.
Утро в академии начиналось теперь иначе. Я чувствовала это кожей: воздух был плотнее, краски — ярче, а шаги по каменным коридорам отдавались в груди лёгким волнением. И каждый раз, когда я выходила из комнаты, я знала— где-то неподалёку он.
Ректор больше не прятался.
Он появлялся на занятиях внезапно, словно между делом, но каждый его взгляд был слишком точным, слишком личным, чтобы считать его случайным.
— Продолжайте, — говорил он преподавателю, остановившись у стены, скрестив руки на груди.
А сам смотрел на меня.
Я делала вид, что не замечаю. Сидела ровно. Писала. Сосредоточенно хмурилась.
— Врёшь, — лениво бурчал Тайр у моих ног. — У тебя уши краснеют.
— Замолчи.
— А он, между прочим, улыбается, — с явным удовольствием добавлял волк. — Опасно улыбается.
Иногда наши взгляды сталкивались — на долю секунды. Не больше. Но в этих секундах было всё: вызов, обещание, вопрос без слов.
После занятий он перехватывал меня в коридоре.
— Ты сегодня была невнимательна, — замечал он спокойно.
— Простите, — парировала я, проходя мимо. — Вас отвлекала моя успеваемость или то, как я держу перо?
Он шёл рядом.
— И то и другое.
— Это неэтично.
— А ты собираешься подать жалобу?
Я остановилась. Медленно повернулась.
— Зависит от того, как вы будете себя вести дальше, господин ректор.
Он наклонился ближе, настолько, что я чувствовала тепло его дыхания.
— Тогда мне стоит быть... очень осторожным.
— Или очень смелым, — прошептала я.
Он усмехнулся и отступил, оставив после себя это проклятое чувство — будто меня только что поцеловали, но без прикосновения.
Вечерами мы всё чаще оказывались вместе — «случайно».
Он приносил мне старые книги, утверждая, что они могут быть полезны. Садился рядом. Читал вслух. Его голос был низким, тягучим, и слова древних хроник внезапно приобретали совсем другой смысл.
— Ты флиртуешь, — заметила я однажды.
— Я обучаю, — невозмутимо ответил он.
— Тогда почему мне хочется либо вас поцеловать, либо ударить?
Он закрыл книгу.
— Обычно это хороший знак.
Тайр фыркнул с подоконника:
— Я голосую за поцеловать. Меньше разрушений.
Никс же наблюдал со стороны — и с каждым днём становился спокойнее. Его связь с драконессой ректора крепла, и в его голосе появлялось что-то новое — мягкое, глубокое.
— Ты сияешь, — сказал он мне однажды ночью. — И это пугает сильнее любой битвы.
— Почему?
— Потому что счастье делает уязвимыми, — ответил он честно. — А тебя слишком долго учили быть оружием.
И всё же... я позволяла себе это.
Позволяла смеяться, когда ректор тихо отпускал колкости.Позволяла злиться, когда он становился слишком властным.Позволяла тянуться к нему — медленно, упрямо, будто проверяя, не исчезнет ли он, если подойти ближе.
Однажды вечером, когда закат заливал башни академии золотом, он остановил меня у лестницы.
— Если я скажу, что думаю о тебе каждую ночь... — начал он.
— Это будет неуместно, — закончила я.
— ...и если добавлю, что с трудом сдерживаюсь...
— Это будет безответственно.
Он наклонился ближе.
— ...и если признаюсь, что всё равно не остановлюсь?
Я улыбнулась.
— Тогда, господин ректор, — прошептала я, — вам придётся иметь дело с последствиями.
Он засмеялся тихо — и в этом смехе было обещание.
А где-то высоко в небе две тени снова сплелись в полёте,и старое плетение — то самое, забытое —медленно, неумолимо начинало затягиваться.
История ещё даже не добралась до своей самой опасной главы.