28.
Я всё ещё сидела в его объятиях. Слёзы уже не лились так отчаянно, только редкие, тяжёлые капли скатывались по щекам. Я прижалась к его плечу, обессиленно, и просто смотрела в одну точку перед собой. В голове было пусто. Тихо. Только его дыхание рядом и медленные, почти незаметные движения ладони по моей спине.
Он молчал какое-то время. Не отпускал. Иногда лишь мягко проводил рукой по волосам, по плечу, будто боялся спугнуть это хрупкое спокойствие.
— Твой отец… — наконец тихо сказал он, и я чуть напряглась. — Он не заслуживает такую семью.
Я медленно перевела взгляд на него.
Гриша не выглядел злым. Скорее… серьёзным. Усталый, немного тяжёлый взгляд, в котором не было ни привычной насмешки, ни холода.
— Не каждая женщина будет так любить, как твоя мама, — продолжил он негромко. — И не каждый ребёнок будет так ждать, как ты.
Я слабо выдохнула, снова уткнувшись в его плечо.
— Люди иногда сами разрушают то, за что другие готовы были бы жизнь отдать.
В его голосе мелькнуло что-то личное. Незнакомое.
Я чуть отстранилась, посмотрела на него внимательнее.
— А ты?.. — тихо спросила я. — Ты свою маму любишь?
Он даже усмехнулся едва заметно, но в этой усмешке не было привычной дерзости.
— Очень.
Ответ был слишком быстрым. Слишком честным.
Он отвёл взгляд куда-то в сторону, словно не привык говорить о таком.
— Она у меня одна, — сказал он уже тише. — Всегда была… единственным нормальным человеком в моей жизни.
Я слушала, не перебивая.
— А отец?.. — осторожно спросила я.
Гриша на секунду замолчал. Челюсть напряглась.
— Его убили.
Воздух будто стал тяжелее.
— Он состоял в группировке, — спокойно, почти сухо продолжил он. — Такая жизнь редко заканчивается старостью.
Я смотрела на него, не отрываясь.
— Мне тогда годик был. Может, два.
Он говорил ровно, но в этой ровности чувствовалась застывшая, давно пережитая боль.
— Помню только, как мама потом сидела на кухне ночами… и курила сигарету одну за другой.
Он коротко усмехнулся.
— С тех пор я ненавижу сигареты. Хотя сам их и курю.
Я неожиданно сильнее прижалась к нему.
— Странно, да? — тихо сказал он. — Мы оба сидим тут… с одинаковыми историями.
Я слабо покачала головой.
— Не одинаковыми…
Он посмотрел на меня.
— Но боль… похожая.
Я чуть пошевелилась в его объятиях, устраиваясь по-другому. Медленно, лениво, всё ещё с тяжестью после слёз. Почти не думая, я легла рядом, оперевшись на его колени, и прижалась к нему как ребёнок. Он сразу отреагировал — одной рукой уверенно обнял меня, притянув ближе. Я уткнулась в него, обняв его торс, чувствуя под пальцами тёплую кожу и спокойное, ровное дыхание.
Это выглядело… удивительно мило.
Тихий вечер, мягкий свет, и мы — так близко, так странно спокойно после всего.
Я подняла голову.
Он уже смотрел на меня.
Без привычной насмешки. Без той дерзкой, чуть хищной ухмылки. Просто смотрел. Спокойно. Внимательно. И в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри стало тихо-тихо.
Будто мир на секунду остановился.
Я не отвела глаз.
Мы так и зависли — слишком близко, слишком тихо.
— Что?.. — едва слышно спросила я.
Он чуть прищурился, уголок губ дрогнул.
— Ничего.
Пауза.
— Смотрю на тебя.
Сердце предательски дёрнулось.
— И что видишь? — тихо, почти шёпотом.
Он какое-то время молчал. Рассматривал меня так, будто видел впервые.
— Слишком много всего в одном человеке, — наконец сказал он негромко.
Я слабо усмехнулась.
— Это плохо?
— Это… опасно.
Я вопросительно посмотрела на него.
Он вздохнул, чуть откинув голову на спинку дивана.
— Ты ведь думаешь, что я полный мудак, да?
Я даже не сразу ответила.
— Иногда, — честно сказала я.
Он тихо усмехнулся.
— Справедливо.
Его рука медленно скользнула по моей спине — уже не утешающе, а как-то задумчиво.
— Я не хороший человек
Сказано было спокойно. Без жалости к себе. Просто факт.
Я чуть напряглась.
Он это почувствовал.
— Я не умею быть мягким, — продолжил он. — Не умею нормально разговаривать, не умею… жить как все.
Я молчала.
— Я вспыльчивый. Жёсткий. Иногда перегибаю. Я бы сказал даже часто.
Он говорил ровно, но в голосе чувствовалась странная откровенность.
— У меня в жизни слишком много дерьма, чтобы быть “правильным”.
Я смотрела на него, не перебивая.
— Я привык решать всё силой. Давлением. Ну или страхом.
Короткая пауза.
— И это не потому что мне нравится.
Он перевёл взгляд на меня.
— А потому что по-другому в моём мире не работает.
Тишина повисла между нами.
Я тихо выдохнула.
— Но…
Он слегка нахмурился.
— Но?..
Я смотрела ему прямо в глаза.
— Ты сейчас со мной совсем другой.
Он замолчал.
И в этот момент в его взгляде мелькнуло что-то такое… почти уязвимое.
Едва заметное.
— Потому что ты… — тихо сказал он.
Он замолчал. Просто завис, глядя куда-то сквозь меня. Я нахмурилась, чуть приподнявшись.
— Что?.. — тихо. — Договаривай.
Он не ответил сразу. И в этой паузе чувствовалось, как у него внутри что-то шумит, ломается, спорит само с собой. Я это буквально видела — в тяжёлом взгляде, в напряжённой челюсти.
Он сам не понимал.
Что я для него? Почему рядом со мной всё идёт не по привычному сценарию? Почему вместо холодного расчёта — эти странные вспышки, злость, желание, ревность… и что-то ещё, гораздо глубже и опаснее.
Слишком живое.
Слишком неуправляемое.
А слово “любовь” в его мире вообще звучало как приговор.
Он тихо выдохнул, качнув головой.
— Да так… неважно.
Я слегка прищурилась, но спорить не стала. Просто проглотила это. Хотя внутри кольнуло.
Неловкость повисла в воздухе, и я почти инстинктивно решила её разрезать.
— А кто та девушка, которая была с тобой на тусе?
Он сразу посмотрел на меня.
— Какая?
— Та, которую ты целовал.
Лёгкая пауза.
— Альбина.
Он усмехнулся чуть устало.
— Подруга.
Я скептически вскинула бровь.
— Ага. Очень “по-дружески”.
Он тихо хмыкнул.
— Тая…
— Что Тая?
— Ну вот обязательно сейчас это начинать?
Я язвительно улыбнулась.
— Просто интересно.
Он покачал головой, но в глазах мелькнула знакомая насмешка.
— Хороший момент был…
Его рука чуть сильнее сжала меня.
— Просто лежи молча.
Я закатила глаза.
— Командир нашёлся…
Но всё равно улеглась обратно, устроившись на его плече. Тёплом, надёжном, раздражающе комфортном.
Он довольно выдохнул, пальцы лениво погладили мои волосы.
Он какое-то время молчал, лениво перебирая мои волосы, потом вдруг тихо:
— Ты, кстати… сильная.
Я чуть повернула голову.
— В смысле?
— Ну… после всего этого. Не каждая бы так держалась.
Я усмехнулась без радости.
— Меня мама так воспитала.
Он слегка напрягся.
— Да?
Я кивнула, глядя куда-то в сторону.
— Она всегда говорила: “Никогда не позволяй себя ломать”. Даже когда страшно. Даже когда больно. Даже когда ты одна против всех.
Он внимательно слушал.
— Серьёзно?
— Угу. С детства. Если я где-то уступала, если плакала, если давала слабину… она не жалела.
Я чуть улыбнулась воспоминанию.
— Не в плохом смысле. Просто учила держать спину ровно.
Гриша тихо хмыкнул.
— Теперь понятно, почему ты такая…
Я прищурилась.
— Какая?
Он усмехнулся.
— Упрямая. Ядовитая. Невыносимая.
— Эй.
— Но красивая, — добавил спокойно.
Я фыркнула, но внутри стало тепло. Красивая...
— Она ещё говорила, что если ты права — стой до конца. Даже если весь мир орёт, что виновата ты.
Он чуть приподнял бровь.
— Мудрая женщина была.
— Была… — тихо.
Он задумчиво посмотрел на меня.
— Интересно. Обычно родители наоборот учат быть удобными.
Я тихо усмехнулась.
— Моя мама ненавидела удобных людей.
Гриша коротко рассмеялся.
— Мне бы она понравилась.
Я медленно подняла на него взгляд.
— Она бы тебя терпеть не могла.
Он ухмыльнулся.
— Сто процентов.
Разговор снова незаметно скатился туда же. Я даже не поняла в какой момент — просто поймала себя на том, что опять говорю о маме. Вспоминала какие-то мелочи, совсем бытовые вещи, но именно они били сильнее всего.
— Она всегда по утрам заходила ко мне в комнату… даже если я делала вид, что сплю…
Я горько усмехнулась.
— И всё равно целовала в висок.
Голос стал тише.
— А потом делала вид, что не замечает, как я ворчу…
Слова застряли в горле. Картинка в голове стала слишком живой. Слишком настоящей.
И слеза сорвалась сама.
Я быстро отвернулась, но Гриша всё равно заметил.
Он тяжело выдохнул, почти раздражённо, но без злости.
— Тая…
Я только покачала головой, вытирая щёку.
— Прости…
— Всё, хватит.
Голос уже твёрже.
Я почувствовала, как он повернулся ко мне.
— Хватит ныть, слышишь?
Я замерла.
— Твоя мама бы точно не обрадовалась, если бы увидела тебя сейчас вот такой.
Я сжала губы, пытаясь удержать новый ком в горле.
— Я просто…
— Я знаю.
Он сказал это неожиданно спокойно.
Ладонь аккуратно легла мне на щёку, стирая след от слезы.
— Но ты её этим не вернёшь.
Я опустила взгляд.
— Она бы хотела, чтобы ты жила дальше, а не убивалась каждый раз.
Несколько секунд тишины.
И почему-то именно эти слова подействовали.
Дыхание постепенно выровнялось, слёзы перестали душить так сильно. Осталась только тяжёлая, глухая грусть.
Я чуть ближе придвинулась к нему, уже без истерики.
— Наверное…
— Не наверное.
Он тихо фыркнул.
— Точно.
И я впервые за весь разговор не заплакала снова. Только молча уткнулась в его плечо, медленно успокаиваясь.
После этого разговора всё как будто стихло. Внутри стало тихо, тяжело, но уже без той разрывающей боли. Я всё-таки пошла спать. Комната встретила привычной темнотой, постель — теплом, но сна не было.
Я лежала, уставившись в потолок, и мысли снова начали расползаться в разные стороны. Вечер с Гришей крутился в голове, как заевшая пластинка. Его голос, его руки, его взгляд… этот странный контраст между грубостью и тем, каким он был рядом со мной сегодня.
Я не понимала себя.
Ещё недавно я злилась на него, ненавидела, готова была кричать, биться, доказывать. А сегодня… сегодня я рассказывала ему самое больное. То, что обычно даже вслух не произносят. И он слушал. Не смеялся, не перебивал, не отмахивался.
Это пугало.
Потому что рушило всю привычную картину.
Я привыкла видеть в нём одного человека — холодного, жёсткого, опасного. Того, кто умеет только давить, язвить, злить. А сегодня я увидела другого. И этот другой был… слишком тёплым.
Слишком настоящим.
И вот тут становилось совсем странно.
Что я к нему чувствую?
Это точно не просто симпатия. Симпатия не заставляет сердце так сжиматься, когда он рядом. Не заставляет искать его взгляд в комнате. Не заставляет вспоминать его прикосновения так, будто они всё ещё на коже.
Но и слово «любовь» звучало в голове как что-то абсурдное.
Любовь? С ним?
С человеком, который живёт в таком мире, где пистолеты в ящиках — это норма? Где стрельба и кровь — часть реальности? Где он сам — сплошная опасность?
Это же безумие.
Я перевернулась на бок, сильнее закутавшись в одеяло.
И всё равно мысли возвращались к одному и тому же.
К тому, как спокойно мне было в его объятиях.
К тому, как он смотрел на меня сегодня — без привычной насмешки, без игры, без давления. Просто смотрел.
И от этого внутри становилось невыносимо тепло.
Наверное, именно это и бесило больше всего.
Потому что я чувствовала — я уже слишком глубоко в это всё вляпалась.
-
Вечером в доме было тихо. Слишком тихо для такого дня. Гриша сидел на уличной тёмной терасе, в одном худи, уткнувшись взглядом куда-то в темноту двора. В пальцах тлел косяк, дым медленно растворялся в прохладном воздухе. Погода неприятно щипала кожу, но он будто не замечал холода.
День крутился в голове рваными кадрами. Выстрелы. Крики. Её слёзы. То, как она дрожала в машине, вцепившись в него, как в единственное спасение. Его челюсть невольно сжалась. Он ненавидел такие дни. Ненавидел моменты, когда всё выходит из-под контроля.
И, как назло, мысли снова свернули не туда.
К ней.
К этой кареглазой брюнетке.
Он затянулся глубже, медленно выдыхая дым. Что это вообще такое? Он привык к простым схемам — нравится, не нравится. Удобно, не удобно. Без лишних эмоций. А здесь всё было криво, не по правилам.
Она бесила его.
Своим характером. Своими словами. Своими взглядами.
И в то же время…
Тянула.
Слишком сильно.
Он поймал себя на том, что думает о ней чаще, чем о чём-либо ещё. О том, как она выглядит с утра. Как хмурится. Как язвит. Как смеётся. Как плачет… Чёрт, особенно как плачет.
Гриша раздражённо провёл рукой по лицу.
Он не понимал, что чувствует.
Это точно не та лёгкая, поверхностная привязанность, к которой он привык. Не очередная «девочка на время». Здесь было что-то другое. Более тяжёлое. Более опасное.
И это ему совсем не нравилось.
Потому что впервые за долгое время он не контролировал ситуацию.
Она просто… пробиралась под кожу.