16.
Не утро. Уже почти вечер. Сон был тяжёлый, липкий, но я выспалась — впервые за долгое время без рваных пробуждений, без шума в голове. Тело всё ещё казалось чужим, слегка ватным, но дышалось легче. Открыв глаза, я прищурилась — в окна лилось мягкое солнце. Живое, тёплое. Ура, хорошая погода. Раньше в такой день я бы уже где-нибудь шаталась с девочками, кофе навынос, смех, сигареты. А сейчас… сейчас только эти четыре стены, и состояние всё равно не то чтобы для подвигов.
Я откинула шёлковое белое одеяло, медленно села, проводя рукой по лицу. На тумбе аккуратно стоял поднос — вода, таблетки. Конечно. Без лишних слов. Без сюрпризов. Я молча взяла стакан, проглотила таблетки, запив почти залпом. Горло всё ещё сухое, но уже терпимо. Телефон лежал рядом, непривычно тихий. Ни шквала уведомлений, ни истеричных чатов. Я включила экран. 16:00.
— Ого… — хрипло выдохнула я.
Четыре часа вечера. Полдня просто вычеркнуто из жизни. Я устало провела пальцем по экрану, мельком глянув на пару сообщений, и тут же отложила телефон обратно. В голове была только одна уверенность — его опять нет дома. Казино, дела, чёрт знает что ещё.
Тихий стук в дверь.
Я вздрогнула, машинально подтянув одеяло к себе, будто меня опять застали врасплох.
— Да?
Дверь приоткрылась осторожно. Майкл.
— Здравствуйте. — как всегда ровный голос, почти бесшумные движения. — Григорий сказал передать, что как вы проснётесь, вам нужно покушать. Еда ждёт.
Я пару секунд просто смотрела на него, всё ещё собирая мысли.
— Хорошо… щас иду.
Я нехотя поднялась с кровати, всё ещё сонная, движения медленные, ленивые. Взяла расчёску, провела по волосам — пряди путались, будто даже они были уставшие после этих конченых выходных. В зеркале на секунду задержала взгляд: лицо бледнее обычного, глаза немного тяжёлые, но уже живые. Терпимо. Ветровку с кресла, босые ноги по прохладному полу, и вниз.
Кушать хотелось. Сильно. Организм после всей этой херни явно решил напомнить, что он вообще-то хочет жить.
На кухне пахло едой — тёплый, уютный запах, который на секунду даже выбил воздух из груди. На столе аккуратно стояли тосты с икрой, какие-то сладости, паста с фрикадельками. Всё красиво, почти как в рекламе. Только вот одного элемента не хватало.
Гриши не было.
Неудивительно.
Я молча прошла к столу и села, машинально подтянув тарелку ближе. Тишина в доме ощущалась слишком громко. Ни его шагов, ни раздражённого голоса, ни даже этого его тяжёлого присутствия. Просто пустота.
Ненавижу кушать сама.
Это чувство всегда было странным — вроде еда та же, вкус тот же, но внутри какое-то тупое, холодное ощущение. Раньше я почти всегда ела с мамой. Даже если молча. Даже если каждая в своих мыслях. Всё равно вместе. Было ощущение дома, нормальности, чего-то живого. А сейчас я сидела за огромным столом, как какая-то гостья в дорогой клетке.
Я лениво ковырнула пасту вилкой, сделала пару укусов. Вкусно. Конечно вкусно.
И, блять, как бы это ни звучало, даже с Гришей сейчас было бы… веселее.
Он бы обязательно что-нибудь ляпнул. Что-нибудь колкое, раздражающее. Я бы закатила глаза. Он бы усмехнулся. Этот наш тупой, нервный диалог хотя бы создавал иллюзию жизни.
А тут — только я, тарелка и эта идиотская тишина.
Но не тут-то было. Будто в ответ на мои мысли, с лестницы со второго этажа появился Гриша. Я машинально обернулась. Он уже куда-то собирался — спокойный, собранный, как всегда. На ходу застёгивал штаны, затем привычным движением надел прозрачные очки. Всё в нём было до раздражения уверенным.
— Приятного аппетита, — сказал он ровно, даже не глядя толком.
— Спасибо… Ты куда? — вырвалось у меня.
— По делам нужно.
И тут, совершенно неожиданно для самой себя, будто язык сработал отдельно от мозга, я тихо сказала:
— Не уходи.
Он замер. Медленно повернул голову, посмотрел на меня с откровенным удивлением, а потом усмехнулся.
— Ого… Это точно ты? Или тебя так напичкали таблетками? Это всё из-за них?
Я в ту же секунду осознала, что ляпнула. Щёки вспыхнули, внутри неприятно кольнуло.
— Та всё… Забей.
Он лишь хмыкнул, снял с вешалки косуху.
— Буду через часа два.
И вышел, как обычно, оставив после себя эту звенящую пустоту в доме.
Я продолжала есть, медленно ковыряя пасту вилкой. Аппетит вроде был, но мысли лезли совсем не туда. Язык мой — враг мой. Ну вот зачем я это сказала? Теперь он точно подумает, что нужен мне. Что я тут без него скучаю, страдаю. Пф. Ещё чего. Это таблетки, слабость, состояние — что угодно, но не это. Я раздражённо вздохнула, запив всё водой. Ладно. Зато я уже знала, о чём спрошу его вечером. Документы. Те самые.
Собрав тарелку, я лениво поднялась наверх. Тело всё ещё было каким-то ватным, но душ звучал как лучшее решение в моей жизни. Горячая вода понемногу приводила в чувство, смывая остатки этой дурацкой ночи, липкие мысли и общее ощущение «фу». Уже в комнате, закутавшись в халат, я взяла телефон и набрала девочек.
— Тааая! — почти одновременно. — Ты как там вообще?
— Живая, живая, — пробормотала я, падая на кровать. — Более-менее.
— Блять, ты нас напугала вчера, — голос Мелиссы был всё ещё слегка хриплый. — Как ты сейчас?
— Нормально. Ну… почти. Голова тяжёлая, но терпимо.
— Мы думали тебе пиздец, если честно, — вставила Амелия. — Ты просто отключилась.
— Спасибо за поддержку, — усмехнулась я. — Очень обнадёживает.
Они рассмеялись, но в этом смехе всё равно чувствовалось напряжение.
— Ты сегодня точно никуда не выходишь, да? — спросила Мелисса.
— Та куда мне… Я еле двигаюсь.
Небольшая пауза. И тут я вспомнила главное.
— Кстати… А как там Фил?
— Ой, не начинай, — сразу простонала Мелисса. — Этот долбоёб опять писал, звонил, ныл. Всё по классике.
— И? — я уже знала этот тон.
— И я его послала. Пока что.
— Пока что, — фыркнула Амелия.
— Та заткнись ты, — беззлобно огрызнулась Мелисса.
— Таисия, ты вообще помнишь хоть что-нибудь? — осторожно спросила Амелия.
— Отрывками, — честно ответила я. — И знаешь, лучше бы не помнила.
— Ну ты там дала жару, конечно, — хмыкнула она.
— В смысле?! — я даже приподнялась на локтях.
— В прямом. Сначала звезда танцпола, потом звезда медицинской драмы, — усмехнулась Мелисса.
— Очень смешно, блин. Подруги года.
— Та мы сами в ахуе были, если честно, — уже серьёзнее сказала она. — Ты резко какая-то бледная стала, потом вообще… жесть.
Повисла короткая пауза. Мне стало немного не по себе.
— Ладно, проехали, — выдохнула я. — Не хочу это мусолить. Лучше скажите… кто сегодня вообще в шарагу пошёл?
Девки почти одновременно рассмеялись.
— Ты серьёзно? — фыркнула Амелия. — Сегодня там делать нечего.
— Почти никого не было, — подтвердила Мелисса. — Полгруппы после понедельника просто не существует.
— Легендарный наш универ, — усмехнулась я.
— Но завтра мы идём, — добавила Амелия. — Хотим мы этого или нет.
— Да, к сожалению, жизнь продолжается, — драматично вздохнула Мелисса. — Пары, лица, кофе, всё как обычно.
— Ой бля… — простонала я, падая обратно на подушки. — Как же лень.
— Ничего, соберёшься, — хмыкнула Амелия. — Ты живучая. Проверено.
— Кстати, — вдруг вспомнила Амелия, — ты завтра точно живая будешь? Или нам тебя на руках тащить?
— Если что, драматично упаду где-нибудь в холле, — усмехнулась я. — Для атмосферы.
— Та ну тебя, — фыркнула Мелисса. — Нам вчерашнего цирка хватило.
Я уже хотела что-то ответить, как телефон в руке завибрировал. Незнакомый номер.
— Странно… — пробормотала я. — Девочки, щас перезвоню.
— Кто там ещё тебя хочет? — хмыкнула Амелия.
— Без понятия.
Я сбросила вызов в конференции и сразу приняла звонок.
— Алло, да? Кто это?
На секунду — тишина. А потом голос. Знакомый до мерзкого ощущения в груди.
— Тая… это я.
У меня внутри всё буквально обвалилось.
— …Что?
— Это папа.
Воздух будто стал тяжелее. Я даже не сразу нашла слова.
— Ты серьёзно сейчас?
— Я узнал, что случилось, — тихо сказал он. — Мне сказали… про больницу.
Я нервно усмехнулась, хотя хотелось уже не смеяться.
— Ого. Какая забота внезапная.
— Таисия, не надо так… Я переживаю.
— Переживаешь? — я резко села на кровати. — Ты?
Он вздохнул на том конце. Этот показательно тяжёлый вздох, который я так ненавидела с детства.
— Ты моя дочь. Как бы там ни было.
— Как бы там ни было? — я уже чувствовала, как внутри закипает злость. — Серьёзно?
— Я не хочу с тобой ссориться. Я просто… мне жаль, что так вышло.
— Жаль? — голос у меня стал холодным. — Тебе жаль? Сейчас?
— Тая…
— Нет, подожди. Давай честно. Где это твоё “жаль” было раньше?
Он замолчал. И это молчание бесило ещё сильнее.
— Я думал, так будет лучше…
— Ой, не начинай, — перебила я. — Это уже слышали.
— Я правда волнуюсь за тебя.
— Поздно, — отрезала я.
— Мы можем нормально поговорить? Без этого?
Я горько усмехнулась.
— Нормально? Ты серьёзно сейчас слово “нормально” употребляешь?
— Таисия, я всё-таки твой отец.
— Ага. Биологически.
— Не говори так.
— А как мне говорить? — я уже даже не скрывала раздражения. — Спасибо, папочка, что вспомнил о моём существовании после того как проиграл меня?
— Я пытаюсь наладить контакт.
— Контакт? — я сжала телефон сильнее. — Ты хочешь контакт после всего?
— Я хочу, чтобы ты была в порядке.
— Я почти сдохла вчера, если тебе интересно, — холодно бросила я. — Но спасибо, что позвонил. Очень вовремя.
— Тая, пожалуйста…
— Знаешь что? — перебила я, чувствуя, как внутри уже не злость, а чистое раздражение. — Мне от тебя ничего не нужно. Вообще.
— Не говори так.
— Я скажу так, как есть.
Секунда тишины.
— Я всё равно люблю тебя.
Я нервно усмехнулась.
— Оставь это для кого-то другого.
— Таисия…
— Всё. Хватит.
— Давай просто...
— Иди нахуй, — спокойно, почти без эмоций сказала я и сбросила звонок.
Телефон медленно опустился на кровать, а я так и осталась сидеть, уставившись в одну точку. Внутри всё неприятно сжалось, будто этот звонок не просто нервы потрепал, а вскрыл что-то старое, давно забытое и аккуратно запиханное куда подальше.
Злость пришла почти сразу. Чистая, горячая, знакомая.
Вот так значит. Годами ему было нормально. Проспорить меня — нормально. Вычеркнуть из жизни — нормально. А как только что-то случилось, так сразу “Тая, это я”.
Я нервно усмехнулась.
Конечно ты. Кто же ещё. Человек, который меня как вещь передал. Как будто я не дочь, а какая-то ставка в его идиотских играх.
В груди неприятно защемило. Не от грусти даже — от обиды. Тяжёлой, липкой.
Где ты был раньше со своей заботой? Где это твоё “переживаю”? Когда я переезжала. Когда вся эта жизнь полетела к чертям. Когда мне было страшно, когда я ненавидела всё вокруг, когда мне нужен был хоть кто-то.
Тишина. Всегда тишина.
А теперь вдруг голос. Такой осторожный, почти жалкий.
“Мне жаль”.
— Да пошёл ты… — тихо пробормотала я себе под нос.
Я резко встала с кровати и прошлась по комнате, чувствуя, как внутри всё буквально кипит.
Жаль ему. Поздно жалеть. Назад уже ничего не откатишь. Нельзя просто взять и позвонить, будто мы с ним в нормальных отношениях. Будто он не сломал мне жизнь одним своим решением.
И самое бесячее — этот тон. Будто он всё ещё имеет право на что-то. Будто всё ещё “отец”.
Отец…
Я снова усмехнулась, но уже без всякого веселья.
Если бы не вчерашняя ночь, если бы не эта больница, если бы я не чуть не сдохла, он бы вообще вспомнил про меня?
Ответ был слишком очевидным.
Я сжала челюсть, чувствуя, как злость медленно превращается в холодное раздражение.
Нет уж. Поздно играть в заботливого папочку. Эта роль давно занята воспоминаниями, которых больше нет.
Я завалилась на кровать, потянулась за телефоном и просто залипла. Сообщения, уведомления, какие-то сторис, тупые мемы. Знакомые писали, будто ничего не случилось: “Ты где пропала?”, “Жива вообще?”, “Завтра будешь?”. Я отвечала коротко, лениво, без лишних подробностей. Не хотелось ни объяснять, ни вспоминать.
Потом всё-таки заставила себя подумать о завтрашнем дне. Университет, лица, вопросы, этот вечный шум. Я открыла тетради, пробежалась глазами по конспекту, что-то поправила, что-то дописала. Мозг работал странно — медленно, но чётко. Таблетки ещё ощущались где-то фоном, делая мысли вязкими, но спокойными.
Когда стемнело, в комнате стало как-то слишком тихо. Непривычно. Давяще. И именно в этот момент мне в голову пришла почти абсурдная мысль — спуститься вниз. В эту огромную, почти показушную гостиную с гигантским диваном, в которой я раньше только проходила мимо.
Первый раз я реально захотела там посидеть. Просто так.
Но сначала — за вкусняшками.
Я тихо прошлёпала на кухню, открыла шкафчики, взяла какие-то снеки, что остались с утра: чипсы, шоколад, что-то ещё сладкое. Руки действовали автоматически. Как будто это был какой-то ритуал нормальной жизни.
Вернувшись в гостиную, я на секунду замерла. Огромное пространство, мягкий свет, этот диван, в котором можно было утонуть. Я села, подтянула ноги, укрылась пледом и нащупала пульт. Огромная плазма ожила почти театрально — ярко, резко, заполняя комнату светом.
И я начала искать ужастик.
Как ни странно, именно ужасы всегда меня успокаивали. Пока на экране кто-то убегает от маньяка или происходит какая-нибудь жесть, собственные проблемы вдруг кажутся… тише. Дальше. Менее важными. Страх там — контролируемый. Чужой. Не мой.
Это было почти смешно. Нормальные люди от ужастиков нервничают, а я — наоборот. Они как шумовой фон для головы. Выключают лишние мысли.
Я удобнее устроилась на диване, шурша упаковкой чипсов, и наконец выбрала фильм.
Ну что ж. Идеальный вечер для человека с конченой жизнью.
Фильм шёл, кадры лениво сменяли друг друга, наполняя гостиную холодным мерцающим светом. В доме было почти идеально тихо. Где-то далеко, за стенами, Майкл чем-то занимался — еле слышные шаги, приглушённые звуки, обычная жизнь большого дома. А здесь — темнота, диван, плед и только телевизор, как единственный источник реальности.
Я обожаю фильмы. Всегда обожала.
В детстве это были исключительно романтические истории. Эти идеальные, невозможные сюжеты, где мужчина — не человек, а почти произведение искусства. Такой, каким его написала женщина: внимательный, терпеливый, нежный до абсурда. Тот, кто смотрит так, будто в мире больше никого нет. Кто любит красиво, правильно, почти литературно.
Тогда мне казалось, что именно так всё и будет. Что любовь — это что-то гарантированное, что-то обязательное, как взросление или выпускной.
Это было лучшее чувство — верить в эту сказку.
С возрастом пришло понимание. Холодное, немного циничное. Никаких идеальных мужчин. Никаких сценариев. Любовь — слишком дорогое удовольствие. Слишком много нервов, слишком много боли, слишком много шансов остаться с пустыми руками.
Интрижки проще.
Без обязательств. Без драм. Без этого тупого “навсегда”.
Так безопаснее.
…Но, чёрт возьми, нежности всё равно хочется.
Как бы я ни строила из себя холодную стерву, внутри всё равно сидит эта потребность. Я тактильный человек. Мне нужны прикосновения, объятия, этот простой человеческий контакт. Не пошлый, не пьяный, не случайный. А спокойный. Тёплый. Настоящий.
Только вот проблема — нет такого человека.
Нет того, кому можно доверить эту свою слабость.
И как ни странно… единственные моменты этой странной, почти запретной нежности происходили с ним.
С Гришей.
Через всю эту дурацкую игру, через вечные подколы, через скандалы, через его жёсткость и мой характер. Это никогда не выглядело как что-то романтическое. Скорее как хаос, замаскированный под войну.
Но были моменты.
Случайные, редкие, почти незаметные.
Когда он касался меня не грубо, а осторожно. Когда в голосе исчезал этот привычный металл. Когда между нами вдруг возникала какая-то тишина, в которой не нужно было ни спорить, ни язвить.
И именно это бесило больше всего.
Потому что такие вещи опасны.
Они заставляют чувствовать.
Я уставилась в экран, хотя уже давно не следила за сюжетом. Фильм шёл, герои там кого-то убивали, спасались, кричали, а мысли мои были вообще не здесь.
Плед казался слишком тёплым.
Тишина — слишком громкой.