15.
Белый свет больничной палаты больше не резал глаза. Он просто был — ровный, холодный, беспощадно спокойный. Запах лекарств въедался в лёгкие, аппараты тихо пищали где-то рядом, а прозрачная трубка капельницы лениво тянулась к моей вене. Последняя.
Меня откачали.
Организм медленно приходил в себя, но тело ощущалось чужим — ватным, тяжёлым, неприятно слабым. В голове — странная пустота, как после долгого крика.
Я сидела в мягком кресле у окна, укутанная в тонкий больничный плед. Рука лежала неподвижно, игла всё ещё была внутри. Капли стекали медленно, размеренно.
Живая.
И почему-то именно это ощущалось страннее всего.
Мне было… неловко.
Не истерично стыдно. Не драматично.
Такое тихое, липкое чувство внутри.
Я прекрасно понимала — мне пиздец.
Гриши в палате не было.
И это напрягало сильнее, чем если бы он стоял рядом и уже орал.
Напротив меня сидела врач. Женщина. Лет сорок, может чуть больше. Спокойное лицо, усталые глаза человека, который видел подобные ночи сотни раз.
Она листала мою карту.
— Ну что, Таисия, — ровный голос, без морали. — Очнулась окончательно?
Я слабо кивнула.
Горло всё ещё неприятно саднило.
— Мгм.
Она подняла на меня взгляд.
— Что принимали?
Я отвела глаза.
— Я… не знаю точно.
Бровь врача едва заметно приподнялась.
— Не знаете?
— Таблетки какие-то… и траву.
Пауза.
— Какие таблетки?
Я нервно сглотнула.
— Он сказал… фентанил.
Врач замерла буквально на секунду.
Вот там уже появилась реакция.
Не шок.
Холодное раздражённое понимание.
— Господи…
Она устало выдохнула, откинувшись в кресле.
— Вы хоть понимаете, насколько вам повезло?
Я молчала.
Конечно понимала.
Теперь уже понимала.
— Фентанил — это не шутки, Таисия. Это не “тусовочная таблетка”. Это то, от чего люди умирают регулярно. Особенно в сочетании с алкоголем.
Её голос оставался спокойным, но жёсткость в нём появилась ощутимая.
— У вас дыхание почти остановилось.
Внутри что-то неприятно сжалось.
Я уставилась в пол.
— Я не думала…
— Вот именно, — перебила она ровно. — Никто не думает.
Тишина повисла тяжёлая, вязкая.
Капельница тихо капала.
— Ранее употребляли наркотики?
— Нет.
— Вообще?
— Вообще.
Она внимательно смотрела на меня несколько секунд.
Как будто проверяла.
— Это была очень плохая первая попытка.
Я нервно усмехнулась.
Слабо. Безрадостно.
— Уже поняла.
Врач закрыла карту.
— Сейчас слушайте внимательно. Организм у вас молодой, выкарабкались быстро. Но ближайшие дни — никакого алкоголя. Вообще.
Я кивнула.
— Мгм.
— Пить воду. Много. Сон. Если появится сильная слабость, головокружение, проблемы с дыханием — сразу обратно в больницу.
Я снова кивнула.
Послушная. Почти примерная.
Как же иронично.
Она немного смягчилась.
— И ещё, Таисия…
Я подняла взгляд.
— Второго такого раза может не быть.
Сказано тихо.
Спокойно.
Но почему-то именно это прозвучало страшнее любых криков.
Иглу аккуратно вынули. Вена неприятно заныло. Капельница закончилась.
— Можете быть свободны.
Свободны.
Забавное слово после такой ночи.
Я медленно поднялась, всё ещё ощущая лёгкую дрожь в ногах.
Живая.
Но с чётким пониманием — за пределами этой палаты меня ждёт кое-что куда менее стерильное, чем больница.
Я медленно вышла из палаты, держась за стену больше для уверенности, чем по необходимости — голова всё ещё неприятно плыла. Коридор встретил холодным светом и почти ночной тишиной. И вот тогда я увидела его. Гриша сидел в кресле у стены, чуть сгорбившись, локти на коленях, телефон в руках, но взгляд — пустой, тяжёлый. Стоило двери хлопнуть за моей спиной, как он поднял глаза. Эти злые, уставшие, знакомые до дрожи глаза. Он резко встал.
Я автоматически отвела взгляд.
— Гриш… — голос вышел тихим, почти виноватым. — Прости.
Он подошёл ближе, слишком близко, и я буквально почувствовала, как от него тянет напряжением.
— Я сейчас пиздец какой злой, — сказал он ровно, но от этого стало только страшнее. — Дома поговорим.
Я нервно сглотнула.
— Я правда…
— Потом, Таисия.
Без крика. Без сцены.
И это было хуже.
Он аккуратно, неожиданно аккуратно, взял меня под руку. Не грубо. Не резко. Просто крепко, будто я могла снова куда-то исчезнуть. И мы молча пошли по длинному больничному коридору, где каждый шаг отдавался в голове тяжёлым, неприятным эхом.
Мы вышли на парковку молча. Ночной воздух Вегаса ударил прохладой, немного приводя в чувство. Огромный чёрный гелик стоял под фонарём, как обычно — чужой, дорогой, пугающе спокойный. Гриша без слов открыл дверь, помог мне сесть, сам обошёл машину и резко захлопнул свою. Двигатель зарычал низко и глухо.
Мы ехали по ночному Лас-Вегасу. Город, который никогда не спит, жил своей жизнью — огни, вывески, редкие сигналы, машины, скользящие по мокрому асфальту. Даже ночью здесь всё двигалось, всё шумело, всё светилось. Только внутри машины стояла тяжёлая, давящая тишина.
Он нарушил её первым.
— Кто дал?
Я уставилась в окно.
— Неважно.
— Таисия.
— Со мной уже всё нормально.
Руль в его руках едва заметно дёрнулся.
— Не нормально, блять. Ты чуть не сдохла.
— Но не сдохла же.
Он резко выдохнул сквозь зубы.
— Кто дал наркотики?
Я устало прикрыла глаза.
— Я сказала — неважно.
— Это, сука, важно!
Голос сорвался. В машине сразу стало тесно.
— Для кого важно? Для тебя? Чтобы пойти там всех поубивать?
— Для меня важно, потому что ты под фентонилом оказалась!
Я резко повернула голову.
— Да что ты орёшь?! Всё уже!
— Всё?! — он нервно усмехнулся. — Ты понимаешь вообще, что это не «всё»?!
Меня накрыло раздражением, тяжёлым, липким.
— Знаешь, что смешно?
Он бросил на меня резкий взгляд.
— Что?
— Ты даже не спросил, как я себя чувствую.
Тишина.
Машины за окном продолжали ехать, город продолжал светиться.
А внутри всё резко замерло.
Он медленно повернул голову.
— Серьёзно?
— Да, серьёзно.
— Ты в больнице сидела под капельницей!
— И что?!
— И то, что очевидно, что тебе хуёво было!
— Было, Гриша. Было.
Он крепче сжал руль.
— Таисия…
— Нет, правда, — голос уже дрожал от злости. — Ты только орёшь. Кто дал, кто дал, кто дал. А то, что мне было страшно? То, что я задыхалась? То, что я думала, что всё?
Он резко затормозил на светофоре. Слишком резко.
Машина дёрнулась.
Он повернулся ко мне полностью.
— Я примчался через весь Вегас.
Я смотрела на него, тяжело дыша.
— И теперь ты меня допрашиваешь.
— Потому что я знаю, чем это заканчивается!
— А я знаю, каково это было!
Светофор сменился, но он тронулся не сразу.
Напряжение в машине стало почти физическим.
— Как самочувствие? — спросил он вдруг тихо, жёстко.
Я отвела взгляд.
— Уже нормально.
— Врёшь.
— А тебе не похуй?
Он медленно усмехнулся, но в этом не было ни капли веселья.
— Вот именно из-за этого ты и вляпываешься в пиздец.
Машина снова сорвалась с места, растворяясь в огнях ночного города.
Дальше мы ехали молча. Я отвернулась к окну, упрямо, почти демонстративно. Ночной Вегас расплывался огнями — яркий, шумный, живой. А внутри меня медленно разливалась обида. Тяжёлая, вязкая, неприятная. Такая, от которой хочется либо разреветься, либо разнести к чёрту всё вокруг. Горло сжало, в груди неприятно ныло. Конечно. Он же у нас каменный. Безэмоциональный робот. Лишь бы поорать, лишь бы давить, лишь бы контролировать.
Я чувствовала его взгляд. Даже не видя. Он иногда косился, задерживал глаза чуть дольше, чем нужно. Та пошёл он.
Машина плавно свернула в знакомый район. Ворота. Двор. Дом. Всё как обычно — тихо, дорого, чужо. Я первая дёрнула ручку и вышла, не дожидаясь.
— Не спеши, — его голос прозвучал за спиной. — Давай помогу.
— Сама разберусь.
Я сделала шаг, второй. Голова неприятно повела в сторону.
— Таисия.
Я только раздражённо выдохнула.
— Не выёбывайся. Просто дай помогу.
Я замерла на секунду. Сил спорить уже не было. Ни физических, ни моральных. Лишь усталость, липкая, выматывающая. Я тяжело вздохнула.
— Господи…
Он молча подошёл, аккуратно взял меня под руку. Уже без резкости. Почти осторожно. И мы медленно пошли к дому.
Каждый шаг отдавался в теле странной пустотой. Таблетки, капельницы, остатки этой дряни в крови — всё смешалось в одно вязкое состояние. Меня клонило в сон с какой-то невыносимой силой. Хотелось просто упасть. Исчезнуть. Вырубиться.
Я была выжата.
И, блять, слишком устала, чтобы даже злиться нормально.
Как только я сняла куртку, плечи будто сами опустились. Вся эта ночь навалилась разом — тяжёлая, липкая, выматывающая.
— Мне ничего не нужно, — бросила я сухо, даже не глядя на него.
И не дожидаясь ответа, пошла к лестнице. Шаги глухо отдавались в тишине дома. Внутри всё ещё неприятно штормило — тело ватное, голова тяжёлая, мысли медленные. Даже душ казался чем-то слишком сложным. Хотелось только одного — снять эти чёртовы вещи и лечь.
Комната встретила привычным полумраком. Я почти механически стянула одежду, переоделась в пижаму. Телефон в руках вибрировал без остановки — уведомления сыпались одно за другим. Девочки. Знакомые. Кто-то уже явно успел разнести новости.
Четыре часа утра.
Я лишь устало посмотрела на экран, даже не пытаясь читать. В университет я, понятно, не пойду. Да и половина класса завтра будет валяться после этой же тусы. Типичный вторник.
А вот среда…
Я раздражённо выдохнула, кидая телефон на тумбочку и подключая зарядку. Среда обещала быть адом. Вопросы. Взгляды. Перешёптывания.
— Господи, — пробормотала я себе под нос.
Одеяло показалось невероятно мягким. Тело наконец позволило себе расслабиться. Сознание медленно поплыло, растворяясь в вязкой, спасительной темноте.
И я вырубилась.
Шатен не пошёл спать. Сон сейчас был последним, что его интересовало. Он молча зашёл в кабинет, даже свет не включил. Тишина ударила по голове сильнее любой музыки. Бутылка нашлась на столе почти на автомате, коньяк лениво плеснулся в бокал. Глоток — жёсткий, обжигающий, но ни капли не помог.
— Блять… — глухо выдохнул он, проводя рукой по лицу.
Косяк появился в пальцах так же машинально. Щелчок зажигалки, дым медленно заполнил лёгкие. В голове крутилась одна и та же картина — бледная, почти без сознания, в его руках. И это бесило сильнее всего. Не туса, не побег, не её характер. А то, что она могла сдохнуть. По-настоящему.
Он был пиздец как зол. На неё. На этих малолетних дебилов. На всю эту ситуацию. Но давить на неё сейчас? Нет. Он слишком хорошо знал это состояние — отходняки, пустота, паника. Сам через это проходил. Разговор будет. Жёсткий. Но не сегодня. Сегодня он лишь молча пил коньяк, затягивался и пытался задавить в себе это бешеное желание пойти наверх и устроить скандал. Он был зол. Но не настолько жесток.
Да, он сам когда-то был таким же. Тусы до утра, алкоголь, вся эта дурь, ощущение полной неуязвимости. Тогда тоже казалось, что всё под контролем. Что «со мной такого не случится». Пока однажды не случилось. Пока организм не показал, насколько это всё — не игра.
Он зло усмехнулся в пустоту.
Она слишком молодая. Слишком упрямая. Слишком уверенная, что мир крутится вокруг её настроения. Не понимает, насколько тонкая эта грань. Сегодня просто «плохо», завтра — уже реанимация. И ведь даже сейчас, когда всё вроде бы нормально, когда врачи откачали, когда она спит у себя в комнате… это нихера не значит, что всё нормально.
Наркота никогда не заканчивается «одним разом». Он это знал слишком хорошо.
Гриша тяжело выдохнул, снова затягиваясь. Его бесило всё — её беспечность, её вечное «похуй», её привычка лезть туда, где можно легко свернуть себе жизнь. И больше всего бесило то, что она реально не понимает серьёзности. Для неё это туса, эксперимент, эмоции. Для него — почти увиденная смерть.
Он сжал челюсть, глядя в темноту.
— Мелкая идиотка… — почти беззлобно пробормотал он.
И всё равно… даже злясь, даже кипя внутри, он понимал одну неприятную вещь — она сейчас не враг. Она просто девчонка, которая ещё не сталкивалась с тем, как быстро всё может закончиться.