2.
Утро субботы. Раньше я ненавидела этот день из-за похмелья, которое стабильно накрывало после пятничных тус. Сегодняшняя ночь, конечно, не стала исключением — уснула я под утро, а разбудили меня в восемь.
Заебись.
Теперь субботу ненавижу ещё больше.
Я резко села на кровати, тяжело выдохнув. В голове неприятно гудело, тело казалось ватным, а настроение — отвратительным. Злая, раздражённая, с тем самым ощущением, когда бесит буквально всё: свет, воздух, собственное существование.
Умывалась я нехотя и мучительно медленно. Холодная вода немного привела в чувство, но внутреннее раздражение никуда не делось.
На кухне отец уже сидел за столом. Как всегда. Коньяк сменился кофе, но выражение лица осталось таким же тяжёлым. Мы обычно завтракали молча. Всегда.
Но не сейчас.
— Ты всё поймёшь через время, — сказал он вдруг, даже не поднимая глаз. — Зачем я это сделал.
Я замерла, медленно опускаясь на стул.
— Ты можешь хоть раз нормально объяснить, что происходит? — голос прозвучал резче, чем я планировала. — Куда ты меня увозишь?
Отец спокойно сделал глоток кофе. Ни одной эмоции.
— Потом расскажу.
Я уставилась на него в полном шоке.
— Серьёзно?..
Он даже не посмотрел на меня.
В груди всё неприятно сжалось. Злость снова вспыхнула мгновенно.
— Прекрасно, — холодно бросила я, резко отодвигая стул.
Я встала из-за стола.
— Таисия.
Я уже шла к выходу из кухни.
— Ты же даже не ела.
Я раздражённо фыркнула, даже не оборачиваясь.
— Я не голодна.
Залетев в комнату, я на секунду реально захотела всё здесь к чёрту разрушить. Швырнуть чемодан в стену, смести с комода всё идеально расставленное, разорвать эту стерильную, красивую тишину.
Я ненавижу недоговорённости.
Я вообще человек, который не умеет ждать. Мне нужно всё сразу. Прямо. Чётко. Без этих раздражающих «потом поймёшь» и «я объясню позже».
Да, тяжёлый я человек.
Иногда сама удивляюсь — и за что меня вообще любят?
Я нервно выдохнула и всё-таки направила злость в более мирное русло. Дособирала оставшиеся личные вещи — косметику, документы, мелочи, без которых я чувствую себя некомфортно. Всё это происходило почти на автомате, с неприятным ощущением внутри.
Тогда я ещё не знала, что фактически прощаюсь со своей комнатой.
Со своей привычной жизнью.
На ближайшие три месяца.
Чемодан выглядел подозрительно завершённым.
Я плюхнулась на кровать, уткнувшись в телефон. Лента, чаты, какие-то бессмысленные сторис — привычный способ не думать. Хотя мысли всё равно лезли. Настырные, неприятные.
Дверь открылась без стука.
Отец.
— Спускайся. Желательно побыстрее.
Я медленно подняла взгляд, чувствуя, как раздражение снова поднимается где-то в груди.
— Конечно, — сухо протянула я и демонстративно фыркнула.
День обещал быть просто великолепным.
Накинув лёгкую ветровку, я нехотя влезла в кроссовки и вышла из дома. Утренний воздух оказался неприятно прохладным, сырым, с лёгким туманом, который ещё не успел рассеяться.
За забором стоял чёрный матовый гелик.
Картина уже сама по себе выглядела подозрительно.
Оперевшись на капот, стоял мужчина в чёрной косухе и спокойно курил. Из-за тумана я сначала видела лишь силуэт — высокий, неподвижный, слишком уверенный для обычного водителя.
Мы с отцом вышли за ворота.
Мужчина лениво повернул голову, заметив нас, и медленно выбросил окурок. Тот коротко вспыхнул в воздухе и исчез на мокром асфальте.
Теперь я смогла его нормально рассмотреть.
Слегка кудрявые шатеновые волосы. Очки. Высокий рост. Хмурый, тяжёлый взгляд, от которого сразу становилось неуютно. Было в нём что-то… мутное. Неприятное.
Он быстро скользнул по мне глазами.
И уголки его губ дёрнулись в мерзкой, ленивой улыбке.
Меня передёрнуло. Они пожали друг другу руки. Крепко. Жёстко. Без лишних слов.
— Чтобы вернул её в целости и сохранности, — добавил отец, голос стал ниже, напряжённее.
Мужчина усмехнулся, будто услышал что-то забавное.
— Не переживай, Жека.
Он повернул голову в мою сторону.
Взгляд стал внимательнее. Холоднее.
— Ну что, поехали?
— Стойте, — я резко дёрнулась, чувствуя, как внутри всё закипает. — Че за херня вообще? Куда вы меня увозите? Может, кто-нибудь наконец объяснит?!
Голос прозвучал громче, чем я ожидала. Резче. Почти сорвался.
Григорий слегка приподнял брови, искренне удивлённо глядя на отца.
— Ты ей не рассказал?
Я уставилась на них, чувствуя, как раздражение мгновенно превращается в что-то куда более тяжёлое.
— В смысле… — я нервно усмехнулась. — О чём не рассказал?
Тишина.
Я перевела взгляд на отца.
— Расскажи мне, мать твою!
Он медленно потёр переносицу. Движение знакомое. Слишком знакомое. Но сейчас в нём не было привычной усталости — только тяжесть.
Он так и не поднял глаз.
— Я проспорил тебя.
Мир рухнул.
Не постепенно. Не красиво. А резко, с оглушающей пустотой в голове.
Секунду назад я стояла здесь, злая, раздражённая, живая. А теперь внутри стало тихо. Странно тихо. Как бывает перед истерикой или перед ударом.
Я смотрела на него, не понимая, как вообще можно произнести такие слова. Так спокойно. Так буднично.
И в голове, как назло, вспыхнули воспоминания.
Папа, который когда-то читал мне сказки перед сном. Его голос, тихий, тёплый, почти ласковый.
Папа, который возил меня в школу, ворчал из-за пробок, покупал мне мороженое.
Папа, который смеялся. Который был… папой.
А сейчас передо мной стоял совершенно другой человек. Чужой.
Последняя мразь, которая проспорила собственную дочь. Родную кровинку. Из-за денег. Из-за своей грёбаной жизни, в которой всегда было место для ставок, но никогда — для последствий.
В груди что-то резко сжалось. Злость вспыхнула мгновенно. Горячая. Жгучая. Почти удушающая.
Слёзы подступили неожиданно быстро. Горячие, предательские.
— Та пошёл ты! — выдохнула я, голос сорвался, стал хриплым.
Я резко развернулась и пошла в другую сторону, почти не видя дороги перед собой. Всё внутри дрожало — злость, шок, что-то ещё, слишком тяжёлое, чтобы дать этому название. Но далеко уйти мне не дали. Чьи-то руки резко сжали мои запястья. Жёстко. Уверенно.
— Успокойся, — прозвучал низкий, раздражающе спокойный голос шатена.
Я дёрнулась, пытаясь вырваться. От него пахло дорогими духами и табаком. Слишком резкий, тяжёлый запах.
Вижу, он тоже мразь.
— Отпусти меня! — я уже почти кричала, паника вспыхнула мгновенно. — Ааа, помогите!
— Не кричи, — холодно бросил отец.
Я резко повернула голову в его сторону.
— Щас буду ещё громче! — голос задрожал от истерики. — Ааа, помогите!
Всё произошло слишком быстро.
Тёплая ладонь резко легла на мой рот, глуша крик. Дыхание сбилось, сердце ударилось в грудную клетку с такой силой, что стало больно.
И прежде чем я успела хоть что-то осознать, он силой усадил меня на пассажирское сиденье. Дверь захлопнулась с сухим, окончательным звуком.
Я вцепилась пальцами в сиденье, чувствуя, как внутри всё рушится окончательно.
Он спокойно обошёл машину и направился к отцу. К этому мудаку. К человеку, которого я всё ещё по привычке называла отцом.
В груди разрасталась глухая, удушающая безвыходность. Хотелось разреветься. Разбиться в истерике. Исчезнуть.
Меня.Проиграли. Как вещь. Как ставку. Как что-то, не имеющее собственной воли. Жалкая. Унизительная. Чужая в собственной жизни.
Глаза горели от слёз. Но нет. Я не позволю этим мразям видеть мою слабость. Мои слёзы — моя слабость. А слабой я быть не собираюсь.
Этот мужчина что-то спокойно говорил моему отцу, а я сидела, вцепившись пальцами в сиденье, чувствуя, как внутри всё кипит. Я даже не слышала слов — только глухой шум в голове. Потом он коротко кивнул, развернулся и сел в машину. Дверь хлопнула, двигатель мягко зарычал, и через секунду мы уже выехали за ворота. Я была безумно зла. Так зла, что, казалось, если сейчас открою рот — начну орать или разрыдаюсь. Поэтому я резко отвернулась к окну, уставившись в серый, туманный город.
— Успокоилась? — его голос прозвучал лениво, почти насмешливо.
Я молчала.
— Да ладно тебе, расслабься. Я тебя не трону.
Тишина. Только ровный шум дороги.
— Ладно, начнём заново. Я Григорий. Для тебя — Гриша.
Я всё так же смотрела в окно. Ни реакции. Ни звука. Зато в мыслях я уже раз сто послала его куда подальше, наградив всеми возможными эпитетами. Мудак.
Он усмехнулся.
— Ладно. Молчи.
И машина спокойно поехала дальше.
Мы ехали долго. Слишком долго. В салоне стояла тяжёлая тишина, разбавленная только шумом дороги. Я чувствовала его взгляд почти физически — шатен вечно косился на меня. Не нагло, нет… скорее изучающе. Будто пытался разглядеть, понять, прочитать. А я упрямо отворачивалась, делая вид, что меня вообще тут нет. Пошёл он.
Через какое-то время машина плавно свернула на широкую улицу. Даже сквозь злость я поняла — место не простое. Это была самая дорогая и популярная улица в Лас-Вегасе. Здесь всё выглядело как в кино: идеальные дороги, тишина, дорогие машины у ворот, дома, которые больше походили на частные резиденции. Тут жили те, у кого деньги, кажется, никогда не заканчиваются.
Гелик мягко заехал во двор одного из домов. И вот тут я впервые по-настоящему подняла взгляд.
Дом был огромный. Чёрный. Стильный до безобразия. Острые линии, панорамные окна во всю стену, тёмный камень, стекло, металл — всё выглядело холодно, дорого и нереально красиво. Это был не просто дом, это была чёртова архитектурная фантазия. Современный, строгий, будто вырезанный из темноты. Перед гаражом стояла низкая, агрессивная тачка, идеально вписывающаяся в картину.
Я смотрела на этот дом и просто… ахуела.
Насколько он был красивый.
Я молча вышла из машины. Дверь хлопнула чуть громче, чем нужно — единственный способ хоть как-то выплеснуть всё, что кипело внутри. Встала рядом, скрестив руки, и упрямо уставилась куда-то в сторону, пока шатен обходил машину. Он открыл багажник и замер, глядя на мои три чемодана.
— Ты туда что наложила? — с лёгкой усмешкой бросил он, вытаскивая первый.
Я молчала. Даже не посмотрела на него.
Он вытащил второй, потом третий, поставил их рядом и хмыкнул.
— Можешь молчать сколько угодно. Всё равно же заговоришь когда-нибудь.
Я медленно повернула голову, посмотрела на него с тем самым выражением, которое говорит больше любых слов… и молча тыкнула ему фак.
Он коротко усмехнулся. Без злости. Даже как будто с каким-то странным интересом.
В этот момент к нам подошёл домработник. Мужчина лет сорока, аккуратный, приятный на внешность. Спокойное лицо, вежливая осанка, тот самый тип людей, от которых веет порядком и тишиной.
— Здравствуйте, Григорий, — уважительно сказал он.
— Здравствуй, — кивнул шатен. — Покажи этой даме дом и её комнату. Мне нужно уехать по делам.
Мужчина слегка улыбнулся и кивнул. Без лишних вопросов. Подхватил чемоданы так легко, будто они вообще ничего не весили.
— Будет сделано. Пройдёмте.
Я лишь фыркнула, но пошла следом, всё ещё ощущая на спине этот тяжёлый, внимательный взгляд шатена, который, кажется, никуда не собирался исчезать.