20
Гонка пролетает так быстро, что я почти не успеваю дышать.
Старт — чистый. Первый поворот — уверенный. Он держится хладнокровно, будто дождя никогда не было. Я ловлю себя на том, что считаю круги, сжимаю пальцы, забываю моргать. Каждое радиосообщение — как удар сердца.
Последние круги тянутся вечностью.
И потом — клетчатый флаг.
Первое место.
Всё взрывается разом: шум, крики, аплодисменты. Я вижу, как он пересекает линию, как в его голосе по радио наконец прорывается радость — сдержанная, но настоящая. Пит-лейн оживает, команда выбегает, обнимаются, хлопают по плечам.
Он вылазит, снимает шлем — и улыбается так, как улыбаются только после победы, выстраданной и честной.
Он идёт к команде, принимает объятия, отвечает на поздравления — и вдруг его взгляд находит меня. В этой суматохе, среди камер и людей, он делает шаг ко мне, притягивает к себе и обнимает крепко, уверенно, будто всё вокруг перестаёт существовать.
— Мы сделали это, — говорит он мне в волосы.
Я смеюсь и почти плачу одновременно.
— Ты сделал это, — отвечаю я, обнимая его в ответ.
Он отстраняется на секунду, смотрит мне в глаза — счастливый, взволнованный, живой — и снова прижимает к себе, не стесняясь камер, не думая ни о чём, кроме этого момента.
Подиум сияет, вспышки слепят, вокруг шум и радость, которая ощущается кожей. Он поднимается уверенно, всё ещё немного не веря, что это первое место — его.
Звучит гимн Австралии.
И вот в этот момент он становится совсем другим. Серьёзным. Гордым. Чуть отстранённым, но по-хорошему. Он смотрит вперёд, не моргая, и я вдруг понимаю, насколько это для него важно.
А потом всё заканчивается.
И начинается хаос.
Бутылки шампанского открываются почти одновременно. Он даже не успевает увернуться, потому что Ландо — конечно же Ландо — первым подскакивает к нему и с диким восторгом заливает его с головы до ног.
— Ты это заслужил! — кричит он, смеясь.
Оскар пытается прикрыться рукой, но это бесполезно. Шампанское летит повсюду, капли блестят в воздухе, комбинезон моментально промокает. Он смеётся — по-настоящему, громко, так, как редко позволяет себе.
Время проходит незаметно — будто кто-то щёлкнул тумблером и перевёл всё в более тихий режим.
Он возвращается уже другим. Чистый, свежий, в обычной одежде, волосы ещё чуть влажные после душа, кожа пахнет чем-то спокойным и знакомым, совсем не трассой и не шампанским.
Он замечает меня сразу.
Подходит ближе, останавливается совсем рядом, и только теперь позволяет себе выдохнуть по-настоящему. Улыбка у него тёплая, мягкая, без всей этой официальной уверенности.
— Привет, — говорит он тихо, почти шёпотом, будто вокруг вдруг стало слишком лично.
— Привет — отвечаю я так же тихо.
— Ты виделa это? — спрашивает он, и в голосе всё ещё слышится неверие.
— Видела, — киваю я. — Ты был...невероятный.
Он усмехается, чуть смущённо, как будто до конца не привык к таким словам. Потом всё-таки кладёт руку мне на талию — спокойно, уверенно.
— Спасибо, что была здесь.
Я смотрю на него снизу вверх и вдруг понимаю: сейчас он не пилот, не победитель, не лицо команды. Сейчас он просто он. Уставший, счастливый, живой.
— Пойдём, — говорит он мягко. — Хочу просто уйти отсюда на пару часов. Без камер. Без людей.
Я киваю, не раздумывая.
Уже в отеле всё разваливается на части — красиво и хаотично.
Оскар заходит в номер первым и будто перестаёт существовать как собранный человек. Рюкзак летит на кресло. Часы — на тумбочку, даже не глядя. Телефон скользит по столу и останавливается у края. Толстовка падает на пол по пути, будто он специально проверяет, сколько вещей можно уронить за десять шагов.
Я молча наблюдаю за этим цирком с выражением лица из разряда «серьёзно?».
— И кто это всё будет убирать? — спрашиваю я спокойно, скрестив руки.
Он на секунду оборачивается, улыбается той самой виноватой улыбкой, которая у него появляется, когда он знает, что неправ, но сил что-то исправлять уже нет.
— Я. Потом, — бросает он и исчезает в ванной, даже не дожидаясь ответа.
Дверь закрывается. Через секунду слышится вода.
Я выдыхаю и медленно прохожу по номеру, собирая взглядом его следы — будто он здесь пробежался ураганом. Поднимаю толстовку, машинально вдыхаю запах — шампунь, кожа, он. Кладу на спинку стула. Часы аккуратно сдвигаю подальше от края.
В ванной шумит вода, и я понимаю, насколько он на самом деле вымотан. Не физически — глубже. Всё, что держало его последние дни, наконец отпустило.
Я сажусь на край кровати, и наконец позволяю себе просто сидеть. Без напряжения. Без ожиданий.
Проходит пять минут. Потом десять. Потом почти двадцать.
Вода моментами ещё шумит — ровно, лениво, будто время там остановилось. Я сначала не придаю значения, потом начинаю хмуриться. Слишком уж долго.
— Оскар? — зову я чуть громче, не вставая с кровати.
— Я здесь, — откликается он сразу же, будто ждал вопроса.
Это почему-то не успокаивает.
Я подхожу к двери ванной и стучу костяшками.
— Ты там что, уснул?
— Почти, — слышится в ответ. — Не паникуй.
Я открываю дверь.
Он лежит в ванне, вода уже почти остыла. Тело скрыто под пеной, голова откинута на бортик. Вокруг — настоящий хаос из моих баночек: маски, кремы, флаконы с надписями, которые явно не покупают мужчины, живущие по принципу «шампунь — и для тела, и для головы».
— Что... — я останавливаюсь, оглядывая картину. — Что ты делаешь?
Он приоткрывает один глаз, смотрит на меня и улыбается так невинно, будто его только что поймали не за странным ритуалом, а за чем-то милым.
— Восстанавливаюсь, — говорит он серьёзно. — Мне сказали, что после победы надо заботиться о себе.
— Кто сказал? — уточняю я, скрестив руки.
— Ты, — отвечает он без тени сомнения. — Просто...не напрямую.
Я закатываю глаза и подхожу ближе.
— Ты понимаешь, что выглядишь как человек, который случайно оказался в спа и решил попробовать всё сразу?
— Мне нравится, — пожимает он плечами, отчего вода слегка плещется. — И вообще, смотри, — он берёт одну из баночек, — это для волос. Это — для кожи. А это... — он щурится, читая мелкий текст, — вообще не знаю для чего, но пахнет приятно.
Я не выдерживаю и смеюсь.
— Ты невозможный.
— Зато живой, — отвечает он тихо и на секунду становится серьёзным. — И... спокойный. Редко бывает.
Я прислоняюсь к косяку и смотрю на него чуть дольше, чем планировала. Просто он. Уставший. Счастливый. Немного глупый.
— Ладно, — говорю я мягче. — Но если ты там ещё минут десять пролежишь, я начну подозревать, что ты решил переехать в ванную.
— Тогда подай мне полотенце, — усмехается он. — И, возможно, компанию.
Я качаю головой.
Я беру полотенце с вешалки и протягиваю ему, стараясь смотреть куда угодно, только не на него.
— Держи, — говорю я слишком быстро.
Он принимает полотенце, но вместо того чтобы сразу выбраться, приподнимается чуть выше, и я краем глаза всё равно ловлю это движение. Сердце делает какой-то глупый кульбит.
— Ты чего такая напряжённая? — тянет он насмешливо. — Я вообще-то уже видел тебя без макияжа. И в пижаме с динозаврами.
— Это не одно и то же! — выпаливаю я и тут же чувствую, как уши начинают гореть.
Он смеётся — тихо, низко, довольный собой.
— София, — говорит он нарочно спокойно, — если ты сейчас не отвернёшься, я решу, что ты просто хочешь посмотреть.
— Оскар!
Я резко разворачиваюсь спиной, буквально упираясь взглядом в стену. Щёки пылают, будто меня застукали за чем-то запрещённым.
— Я отвернулась, — бурчу я.
— Уже, уже, — отвечает он, но по тону ясно: ему безумно нравится эта ситуация.
Я слышу, как вода плещется, как он встаёт, как полотенце разворачивается. Слишком отчётливо слышу — и это только хуже.
— Ты покраснела, да? — добавляет он, и в голосе снова эта улыбка.
— Я ухожу! — говорю я, уже делая шаг к двери.
Я выхожу в номер и закрываю дверь чуть резче, чем нужно. Прислоняюсь к ней спиной, делаю глубокий вдох.
Господи.
Победитель гонки. Герой дня. И при этом — тот самый человек, из-за которого я краснею, как подросток.
Я лежу на кровати, уткнувшись в телефон, делая вид, что мне безумно интересно всё подряд — лента, сторис, какие-то глупые видео, которые я даже не досматриваю. На самом деле я просто пытаюсь отвлечься.
Он выходит минут через пять. Уже одетый — футболка, шорты, волосы ещё чуть влажные. И эта улыбка. Та самая. Упрямая, довольная, будто день всё ещё продолжается и он всё ещё выигрывает.
Я чувствую его, даже не поднимая глаз.
— Ты собираешься делать вид, что меня тут нет? — спрашивает он, проходя ближе.
— Я занята, — отвечаю я, не отрываясь от экрана. — Очень важные дела.
Он фыркает, садится на край кровати и наклоняется так, что его тень падает прямо на меня.
— У меня для тебя новость, — говорит он слишком спокойно.
Я всё же смотрю на него.
— Мы сегодня улетаем обратно.
Я моргаю. Потом ещё раз.
— Сегодня?.. — тяну я недовольно и сразу же переворачиваюсь на бок, утыкаясь лицом в подушку. — Нет. Я против. Я официально протестую.
Он смеётся.
— У нас поздний выезд, — продолжает он, будто меня не слышит. — Так что лучше собрать вещи сейчас.
— Оскар, — мой голос глухой из-за подушки, — я только что перестала быть человеком. У меня нет ни сил, ни желания снова паковать чемодан. Я морально не готова.
Он ложится рядом, так близко, что матрас слегка прогибается. Его рука скользит по моей спине — не настаивая, просто лениво, успокаивающе.
— Ты говорила то же самое перед вылетом сюда, — напоминает он.
— И я была права, — бурчу я. — Видишь, как всё закончилось? Я устала. Очень.
Он наклоняется ниже, почти к моему уху.
— Зато я выиграл, — говорит он тихо, с этой своей улыбкой в голосе. — А значит, у меня есть право быть немного вредным.
— Немного? — я приподнимаю голову и смотрю на него. — Ты сейчас максимально вредный.
— Но любимый, — добавляет он без паузы.
Я закатываю глаза, но улыбаюсь — предательски, сразу.
— Я не хочу собираться, — повторяю я уже мягче. — Можно просто...полежать ещё немного?
Он кивает, будто это было самым разумным предложением на свете, и подтягивает меня ближе.
— Пять минут, — соглашается он. — Но потом ты встанешь.
— Врёшь, — шепчу я.
— Возможно, — честно отвечает он.
Я закрываю глаза, чувствуя, как его дыхание выравнивается рядом.
Проходит ровно пять минут. Я знаю это, потому что чувствую — он уже не дышит так спокойно, как человек, который действительно собирался «просто полежать».
— Пять минут прошло, — говорит Оскар у меня над ухом.
Я не реагирую. Совсем. Даже не шевелюсь. Закрытые глаза, ровное дыхание — образцово-показательное «я сплю».
Он ждёт пару секунд. Потом ещё.
— Соф... — уже тише, будто проверяет.
Я молчу.
Тогда я чувствую, как его пальцы едва касаются моего бока. Совсем легко. Почти случайно.
Я сжимаюсь, но держусь.
— Не услышала, да? — в его голосе появляется знакомая насмешка.
Следующее касание уже не такое осторожное. Пальцы уверенно находят то самое место под рёбрами, где я вообще не умею сопротивляться.
— Оскар! — я вздрагиваю и тут же пытаюсь свернуться клубком, но он уже смеётся и не останавливается.
— Вставай, — повторяет он между смешками. — Мы договаривались.
— Я... я не... — я задыхаюсь от смеха и пытаюсь отбиться, — это нечестно!
— Очень честно, — отвечает он и продолжает, пока я не сдаюсь окончательно.
— Ладно! Ладно, я встаю! — я хватаю его за руку, смеясь и одновременно пытаясь отдышаться. — Всё, победил. Прекрати.
Он останавливается сразу же, будто ждал именно этого, и смотрит на меня сверху вниз — довольный, слишком довольный.
— Так бы сразу, — говорит он.
Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на него с прищуром.
— Ты ужасный человек.
— Но эффективный, — парирует он.
Я вздыхаю, сползаю с кровати и тянусь, чувствуя, как тело всё ещё ленивое и тёплое.
— Если я сейчас упаду обратно, — предупреждаю я, — это будет на твоей совести.
Он протягивает мне руку.
— Тогда держись.
Я всё-таки встаю. Медленно, лениво, но встаю. Сначала сумка. Потом чемодан. Потом снова сумка, потому что она, конечно же, оказывается слишком маленьким для «пары вещей».
Я сажусь на пол и начинаю складывать всё подряд: вещи с гонки — аккуратно, почти бережно, как напоминание. Футболки — уже не так старательно. Каблуки летят в отдельный мешок, кроссовки — куда-то сбоку. Косметичка разрастается на глазах, будто сама по себе.
— Ты уверена, что тебе нужно всё это? — Оскар появляется в рядом.
— Абсолютно, — отвечаю я, не поднимая головы.
Он фыркает, но не спорит. Подходит ближе, садится рядом и молча подаёт мне носок, который я уронила.
— Ты странная, — говорит он спокойно.
— Ты выиграл гонку и всё ещё здесь, — парирую я. — Так что не тебе судить.
Я закрываю чемодан с усилием, придавливая крышку коленом, и щёлкаю замками. Готово. Почти.
Сумка на плечо. Вторая — в руку. Я оглядываюсь на номер: все ещё его раскиданные вещи, его толстовка на стуле, влажное полотенце, которое он так и не убрал.
— Это ты соберешь, — говорю я, кивая в сторону хаоса.
— Конечно, — слишком уверенно отвечает он.
Я смотрю на него и улыбаюсь — устало, но тепло.
— Домой, чемпион.
Он наклоняется, целует меня в висок и закрывает один из своих чемоданов чемоданов.
Всё действительно происходит слишком быстро, будто кто-то нажал перемотку.
Машина.
Дверь закрывается с глухим щелчком, и мир за стеклом начинает смазываться. Оскар сидит рядом, откинув голову на подголовник, глаза прикрыты — усталость накрывает его волнами, но улыбка всё равно иногда появляется, словно он ещё там, на подиуме.
Аэропорт. Отдельный вход, быстрые шаги, минимум слов. Нас ведут, показывают, открывают двери. Чемоданы исчезают из рук, будто их и не было.
Джет. Металл, мягкий свет, кожаные кресла. Он сразу снимает кроссовки и устраивается удобнее, вытягивая ноги. Я сбрасываю сумку, сажусь рядом, подтягиваю колени к груди.
Двигатели начинают гудеть — не резко, а глубоко, уверенно. Самолёт плавно трогается, и этот звук почему-то действует успокаивающе.
— Всё ещё не верится, — тихо говорю я, глядя в иллюминатор.
— Что именно? — он поворачивает голову ко мне.
— Что всё это было на самом деле. Гонка. Победа. Мы.
Он усмехается, протягивает руку и переплетает наши пальцы.
— Было. И есть.
Самолёт отрывается от земли, давление чуть прижимает к креслу. Я закрываю глаза на секунду, выдыхаю — наконец-то.
Через пару минут он уже клюёт носом. Его плечо становится для меня опорой, и я без колебаний укладываю голову на него. Он машинально обнимает меня одной рукой, притягивает ближе, даже не просыпаясь.
Высота. Тишина. Только ровный шум двигателей.
Перелёт действительно проходит удивительно быстро.
Я просыпаюсь от того, что самолёт начинает плавно снижаться. Шум двигателей меняется, становится глуше, мягче. За иллюминатором — знакомые очертания побережья, тёплый свет, который невозможно перепутать ни с каким другим.
Монако.
Сердце почему-то сжимается, но не болезненно — наоборот, спокойно. Будто мы вернулись туда, где всё должно быть.
Оскар тоже просыпается, медленно моргает, смотрит сначала на меня, потом в окно.
— Дома, — тихо говорит он, скорее себе, чем мне.
Самолёт касается земли почти незаметно. Без рывков, без резкости — как будто нас аккуратно возвращают на место. Когда двери открываются, в салон врывается знакомый воздух: тёплый, солёный, живой.
Всё дальше снова по накатанной — быстро, чётко, без лишних слов. Машина уже ждёт. Чемоданы снова оказываются рядом. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь, просто глядя на улицы, которые знаю наизусть.
Он сидит рядом, держит меня за руку, большим пальцем машинально поглаживает костяшки. Молчание между нами не давит — оно правильное.
— Хочешь сразу домой? — спрашивает он, глядя вперёд.
— Да, — отвечаю я, не задумываясь. — Очень.
Машина выезжает на знакомую дорогу. Пальмы, балконы, свет в окнах. Всё кажется таким обычным — и именно поэтому таким ценным.
Когда мы подъезжаем к дому, он первым выходит, открывает мне дверь, как будто это самый естественный жест в мире. Я выхожу следом и на секунду останавливаюсь, вдыхая воздух полной грудью.
— Всё-таки... — начинаю я и замолкаю.
— Что? — он поворачивается ко мне.
Я качаю головой и улыбаюсь.
— Ничего. Просто рада, что мы здесь.
Он смотрит внимательно, потом наклоняется и легко целует меня в висок — спокойно, без спешки.
Мы поднимаемся наверх, дверь закрывается за нами с тихим щелчком, и шум внешнего мира остаётся снаружи.
И вот она — родная кровать.
Я падаю на неё почти без сил, не изящно, не красиво, просто всем телом, зарываясь лицом в подушки. Матрас мягкий, привычный, будто сразу подстраивается под меня. Ни больничной жёсткости, ни гостиничной чуждости — всё своё. Даже запах.
— Боже... — выдыхаю я, не поднимая головы. — Я никогда в жизни так не радовалась кровати.
Оскар смеётся тихо, устало, и бросает рюкзак куда-то к стене. Потом снимает кроссовки, не особо церемонясь, и тоже садится на край, а затем ложится рядом, вытягиваясь во весь рост.
Несколько секунд мы просто лежим молча. Я — на спине, он — на боку, повернувшись ко мне. Потолок знакомый до мелочей, даже трещинка в углу всё та же.
— Всё-таки дома лучше, — говорит он.
— Намного, — отвечаю я и поворачиваю голову к нему. — Даже после победы.
Он усмехается, но взгляд у него мягкий, спокойный. Не гоночный. Не интервьюшный. Просто Оскар.
Я тянусь к нему сама, медленно, чтобы не тянуло бок, и кладу голову ему на грудь. Он сразу обнимает — уверенно, привычно, будто всё это время ждал именно этого момента. Его ладонь ложится мне на спину, пальцы лениво рисуют невидимые линии.
— Ты устала, — говорит он скорее утверждением.
— Да, — честно отвечаю я. — Но это хорошая усталость.
Он целует меня в макушку, потом ещё раз — уже медленнее.
— Поспи, — шепчет. — Я рядом.
Я уже почти проваливаюсь в сон. Глаза закрыты, дыхание выравнивается, мысли становятся вязкими, как тёплый мёд. Я даже не сразу понимаю, что он всё ещё гладит меня по спине — медленно, почти лениво.
И всё же любопытство сильнее сна.
— Оскар... — бормочу я, не открывая глаз.
— М? — он откликается сразу.
Я чуть шевелюсь, носом утыкаюсь ему в грудь, будто ищу удобнее.
— А что ты мне подаришь на день рождения?
Он тихо усмехается. Я чувствую это по движению груди.
— Ты не спишь.
— Почти, — тяну я. — Но это важный вопрос.
Он молчит пару секунд нарочно. Я знаю этот приём. Специально тянет.
— Секрет, — наконец говорит он.
Я морщусь, даже не открывая глаз.
— Фу. Ненавижу секреты.
— Ты их любишь, — спокойно отвечает он. — Просто не признаёшься.
Я чуть приподнимаю голову, смотрю на него сквозь полузакрытые веки.
— Это что-то большое?
— Нет.
— Романтичное?
— Возможно.
— Опасное для моей психики? — добавляю я, прищурившись.
Он смеётся уже открыто и наклоняется ко мне ближе.
— Для твоей психики — да. Для моей — тоже.
Я снова укладываюсь ему на грудь, сдаваясь.
— Ладно... — сонно говорю я. — Но если это опять сюрприз, из-за которого я буду краснеть перед людьми...
— Будешь, — перебивает он сразу. — И именно поэтому тебе понравится.
— Ты ужасный, — бурчу я.
— Твой, — спокойно отвечает он и целует меня в висок.
Я улыбаюсь, уже почти не контролируя лицо.
— Тогда... — зеваю я, — ладно. Жду.
Его рука крепче обнимает меня, будто ставит точку.
— Спи, именинница почти, — шепчет он.