21
Прошло три дня.
Я спала крепко — редкое, почти забытое состояние, когда тело наконец перестаёт держать оборону. Сон был тёплым, глубоким, без снов. И именно поэтому звук разорвал его так резко.
Глухой удар. Потом звон — стекло о пол. И следом тихое, но очень недовольное:
— Чёрт...
Я резко открываю глаза. Сердце на секунду уходит в пятки. Ещё один звук — будто что-то тяжёлое сдвинули. Потом шаги. И снова это раздражённое бормотание.
Я медленно сажусь в кровати. Прислушиваюсь.
Тихо встаю, босыми ногами по прохладному полу подхожу к двери. Приоткрываю её буквально на пару сантиметров.
Гостиная выглядит так, будто здесь случился цветочный апокалипсис.
Букеты везде. На столе. На полу. На подоконнике. Даже на стуле у окна. Коробки — длинные, квадратные, узкие, перевязанные лентами — стоят рядами, как солдаты. Лепестки роз усыпали ковёр.
А посреди всего этого — Оскар.
В футболке, в домашних штанах, с растрёпанными волосами и абсолютно несчастным выражением лица. У его ног — разбитая ваза. Вода растекается по полу, стеклянные осколки блестят в утреннем свете.
Он стоит, уперев руки в бёдра, смотрит на это всё и явно пытается не взорваться.
— Я просто хотел поставить их аккуратно... — бормочет он себе под нос. — Просто поставить. Это вообще возможно?
Я прижимаюсь плечом к дверному косяку, чтобы не рассмеяться вслух.
Он наклоняется, берёт тряпку, пытается вытереть воду, но задевает локтем коробку — та падает, из неё вываливается ещё один букет.
Оскар замирает.
— Да вы издеваетесь...
Я больше не выдерживаю.
— Ты в курсе, что сейчас семь утра? — тихо говорю я.
Он вздрагивает и резко оборачивается.
— Ты... — он сразу выпрямляется. — Я тебя разбудил?
— Немного, — я выхожу из комнаты, оглядывая гостиную. — Что здесь происходит?
Он смотрит вокруг, потом на меня. Вздыхает. Глубоко. Честно.
— Я хотел всё красиво поставить.
— Это видно, — я киваю на хаос. — Очень... красиво.
Он морщится, потом вдруг улыбается — виновато, по-детски.
— Они всё время падают. Цветы, коробки...вазы закончились.
— У тебя закончились вазы? — переспрашиваю я.
— У меня закончились идеи, — честно отвечает он.
Я подхожу ближе, аккуратно обхожу осколки. Становлюсь напротив него. Он смотрит на меня так, будто ждёт выговора. Или смеха. Или того и другого.
Я тянусь, убираю лепесток с его плеча.
— Ты поэтому так ругался?
— Я не ругался, — возражает он. — Я...вел переговоры с интерьером.
Я улыбаюсь. Медленно. Тепло.
— В следующий раз просто разбуди меня, — говорю я. — Я помогу.
Он выдыхает. Облегчённо. И только сейчас замечает, что я босая, в его рубашке, сонная.
— Прости, — тихо говорит он. — Я хотел сделать сюрприз.
— Получилось, — отвечаю я честно. — Очень.
Он делает шаг ко мне — осторожно, будто боится задеть ещё что-нибудь и устроить новый апокалипсис. Вокруг нас всё ещё пахнет водой, стеклом и цветами, но он будто этого не замечает.
Оскар тянется ко мне и обнимает.
Прижимает к себе — крепко, спокойно, по-настоящему. Его подбородок ложится мне на макушку, и я слышу, как он выдыхает. Долго.
— С днём рождения, — говорит он тихо, почти шёпотом.
Я закрываю глаза и обнимаю его в ответ, утыкаясь носом в его грудь. От него пахнет домом, утренним кофе и чем-то очень знакомым.
— Ты всё это устроил? — спрашиваю я, не отрываясь.
— Почти всё, — он усмехается. — Большая часть — от твоих друзей. Они...очень старались.
Он кивает куда-то мне за спину, и я, не выходя из объятий, оглядываюсь.
Коробки с открытками. Ленты с именами. Цветы — разные, яркие, хаотичные. Кто-то явно присылал с размахом, кто-то аккуратно и со вкусом. Это приятно. Тепло.
— Но это... — я киваю на самый большой букет у окна. Не розы. Глубокие, насыщенные цветы — тёплых оттенков, живые, тяжёлые. — Это тоже от друзей?
Он чуть напрягается. Я чувствую это сразу.
— Нет, — отвечает он просто.
Я отстраняюсь на пару сантиметров и смотрю на него. Он не отводит взгляд.
— Это от меня.
Я перевожу взгляд на букет. Он действительно другой.
— Ты сказал, что не любишь розы, — добавляет он, будто между прочим. — И что тебе нравятся цветы, которые выглядят...живыми, а не идеальными.
Я улыбаюсь. Медленно.
— Ты запомнил.
— Я много чего запоминаю, — говорит он. — Просто не всегда говорю.
Я снова тянусь к нему и обнимаю — уже сильнее. Он отвечает сразу, его руки смыкаются у меня за спиной, и на секунду весь этот беспорядок исчезает.
Остаёмся только мы.
— Спасибо, — шепчу я.
— Это ещё не всё, — отвечает он мне в волосы.
Я поднимаю голову.
— Я так и знала.
Он чуть отстраняется — не сразу, будто ему сложно разорвать объятие, — и тянется к столу. Среди коробок он выбирает одну. Небольшую. Матовая, плотная, с аккуратной лентой. Не кричащая.
— Подожди, — говорит он и протягивает её мне. — Это...моё.
Я беру коробку обеими руками. Даже не открывая, чувствую вес — не физический, а какой-то другой.
— Можно? — спрашиваю я, хотя уже улыбаюсь.
— Я бы не дал, если бы было нельзя, — отвечает он и опирается бедром о стол, наблюдая.
Я медленно развязываю ленту. Крышка поддаётся легко.
И на секунду я просто замираю.
Внутри — часы. Richard Mille. Женские. Нежно-розовые, почти пудровые. Корпус лёгкий, изящный, будто созданный не для времени, а для прикосновений. Циферблат — словно маленький сад: цветы, детали, глубина. И бриллианты аккуратные, рассыпанные так, что они ловят свет и возвращают его мягко, красиво.
— Оскар... — я даже не сразу нахожу слова.
— Я видел их и понял, что это ты, — говорит он просто. — Из-за того, какие они. Сильные, но нежные. И...не похожие на других.
Я поднимаю на него взгляд. Он не улыбается широко, не ждёт восторженной реакции. Просто смотрит — внимательно, немного напряжённо.
— Ты серьёзно? — выдыхаю я. — Они безумно красивые.
— Я надеялся, — тихо отвечает он.
Я достаю часы из коробки. Они холодные на пальцах, идеальные. Настоящие. Я поворачиваю запястье, и он сразу делает шаг ближе.
— Можно? — спрашивает он уже я.
Я молча киваю.
Он берёт мою руку — осторожно, как всегда. Застёгивает ремешок, его пальцы на секунду задерживаются на коже, будто проверяют, всё ли правильно.
— Они... — я кручу кисть, ловя свет. — Они идеальны.
— Значит, угадал, — говорит он и наконец улыбается.
Я поднимаюсь на носочки и целую его — коротко, тепло, благодарно.
— Спасибо, — шепчу я.
Он обнимает меня в ответ, прижимая ближе.
— С днём рождения, София, — говорит он уже увереннее. — И пусть у тебя всегда будет время. На всё, что ты захочешь.
Мы переходим на кухню вместе — я всё ещё поглядываю на запястье, будто часы могут исчезнуть, если перестать на них смотреть. Они ловят утренний свет, и от этого кухня кажется ещё теплее.
— Ты всё ещё улыбаешься, — замечает Оскар, опираясь на столешницу.
— Я имею право, — отвечаю я и сажусь на высокий стул. — Мне сегодня можно всё.
Он усмехается и ставит передо мной тарелку.
И тут я замираю второй раз за утро.
На столе — завтрак. Настоящий. Не наспех, не «что было». Фрукты аккуратно нарезаны, тосты подрумянены ровно так, как я люблю, кофе уже ждёт — с молоком, не слишком крепкий. А рядом... оно.
Моё любимое пирожное. То самое. Которое в Монако появляется редко, и за которым обычно нужно охотиться.
— Нет, — я смотрю на него с подозрением. — Ты издеваешься?
— Ни капли, — он пожимает плечами. — Пришлось встать пораньше. И немного побегать.
— Немного? — я беру вилку и всё ещё не верю. — Это же невозможно достать без связей или угроз.
— Я был очень убедителен, — спокойно отвечает он и наливает себе кофе.
Я пробую первый кусочек. Закрываю глаза.
— Всё. — Я кладу вилку. — После этого ты официально идеальный мужчина.
— Опасное заявление, — хмыкает он. — Потом припомнишь.
— Сегодня — нет, — говорю я и тянусь к его руке через стол. — Сегодня я счастлива.
Он сжимает мои пальцы в ответ — не сильно, но уверенно.
— Мне этого достаточно, — говорит он тихо.
Мы завтракаем медленно. Без спешки. Без телефонов. Просто сидим, разговариваем ни о чём: о погоде, о смешных вещах, о том, как он чуть не уронил поднос с пирожными по дороге. Я смеюсь — искренне, легко, так, как давно не смеялась.
После завтрака я всё-таки ускользаю в гостиную — тихо, почти на цыпочках, будто боюсь спугнуть это утро. Оскар остаётся на кухне, даёт мне пространство, и за это я ему благодарна.
Я сажусь на пол. Прямо так. Спина к дивану, ноги под себя, коробки вокруг. И вдруг ловлю себя на том же ощущении, что в детстве: утро, день рождения, можно сидеть на полу, можно медленно, можно не спешить.
Первая коробка — маленькая. Внутри — браслет. Тонкий, аккуратный, нежный. Я сразу улыбаюсь — знаю, от кого. Вторая — книга с подписью. От руки. Я читаю пару строк и откладываю, чтобы перечитать позже, когда буду одна.
Я разворачиваю ещё одну — шарф. Мягкий, светлый. Прикладываю к щеке и тихо смеюсь.
— Ты как ребёнок, — слышу голос Оскара из кухни.
— Я и есть, — отвечаю, не оборачиваясь. — Сегодня мне можно.
Я тянусь к следующей коробке — большой, тяжёлой, обёрнутой в плотную бумагу.
Лента завязана идеально. Слишком идеально.
Я замираю. Пальцы на секунду зависают в воздухе.
Почему-то я уже знаю.
Развязываю ленту. Медленно. Бумага шуршит, и под ней появляется коробка. Лаконичная. Без надписей. Я открываю крышку.
И выдыхаю.
— Нет... — шепчу я, будто это может быть шуткой.
Внутри — Birkin. Классическая. Идеальная. Цвет — тот самый, который я однажды показала отцу мимоходом, между делом, и тут же забыла.
Я просто сижу и смотрю. Не трогаю. Не сразу.
— Папа... — выдыхаю я уже вслух.
Горло вдруг сжимается. Не от стоимости. От того, что он помнит. От того, что он всегда любит так — молча, основательно, навсегда.
Я провожу пальцами по коже, осторожно, будто это что-то живое. Сумка пахнет новой кожей и чем-то очень спокойным.
— Это точно от него, — говорю я тихо.
Я закрываю коробку, не потому что не хочу смотреть, а потому что хочу сохранить момент. Сажусь обратно на пол, обнимаю колени и оглядываюсь вокруг.
Я перевожу взгляд дальше — и среди коробок замечаю другую.
Не самую большую. Не самую броскую. Но почему-то именно она сразу притягивает внимание.
Она аккуратная, почти строгая. Бумага идеально сложена, лента завязана ровно, без лишнего. И сверху — маленькая карточка.
Почерк узнаваемый. Сдержанный. Чёткий.
Oscar.
У меня внутри что-то мягко переворачивается.
Он всё ещё на кухне — слышно, как он что-то убирает, как звякает чашка. Он специально не идёт сюда. Даёт мне открыть это одной.
Я беру коробку осторожно, будто она хрупкая.
Открываю.
И на секунду просто замираю.
Внутри — бельё. Дорогое, безупречно красивое. Итальянский бренд, тончайшее кружево, цвет... почти нереальный.
Тот самый светлый, чистый оттенок — тиффани, будто утреннее небо, только ближе.
Я провожу пальцами по ткани, едва касаясь.
Это...интимно.
И почему-то именно от этого подарок кажется особенно честным.
Я не сразу улыбаюсь — сначала просто сижу, глядя в коробку, чувствуя, как тепло поднимается к щекам..
Я молча закрываю коробку.
Не потому что мне не понравилось — наоборот.
Потому что от этого становится слишком... тепло под кожей, слишком рано для утра.
Я поднимаюсь, беру подарок аккуратно, будто это не кружево, а что-то опасное, и ухожу в гардеробную. Там всё тихо, пахнет моими духами и свежей тканью. Я ставлю коробку на полку, чуть выше остальных, словно прячу не вещь, а мысль.
Сердце всё ещё стучит странно.
— София.
Я замираю.
— Одевайся.
Я моргаю, не сразу понимая.
— Что?
Он не повторяет громче, просто добавляет, будто это очевидно:
— Быстро.
Я делаю шаг к кухне, но останавливаюсь на пороге. Он стоит спиной, что-то убирает, как будто это обычное утро. Как будто он только что не подарил мне... это.
— Зачем? — спрашиваю я, уже настороженно.
Он поворачивает голову через плечо. Взгляд спокойный, но в нём есть что-то другое. Собранное.
— Потому что я решил, что твой день рождения не должен проходить в квартире.
— И куда мы едем?
Он делает паузу. Слишком правильную паузу.
— Ты не любишь сюрпризы, я знаю.
— Именно.
— Тогда считай, что это не сюрприз.
Я прищуриваюсь.
— Это звучит как сюрприз.
Он наконец поворачивается полностью, опирается на столешницу и смотрит на меня так, будто уже всё решил.
— Просто оденься, София.
— Оскар...
— И не спорь, — добавляет он тихо, почти лениво. — Сегодня я имею право.
Я открываю рот, чтобы возразить, но он вдруг улыбается. Совсем чуть-чуть.
— У тебя день рождения. А у меня...планы.
И от этого «планы» внутри становится ещё более подозрительно.
Я медленно выдыхаю.
— Хорошо.
И ухожу в спальню, всё ещё не понимая, что он задумал.
Я киваю себе в зеркало, когда застёгиваю джинсовые шорты.
Это бельё...оно правда шикарное. Не вызывающее — красивое. Тонкое, будто сделанное не для показухи, а для ощущения.
Я надеваю сверху простой топ, беру сумочку, собираю волосы пальцами, чтобы не мешали, и выхожу из спальни.
И тут сразу понимаю — что-то не так.
Оскар уже собран.
Слишком собран.
На нём тёмные джинсы, футболка, часы на запястье. Волосы уложены быстро, но аккуратно. Он стоит у входа, проверяет телефон, ключи, как человек, который не просто «решил выйти», а давно всё продумал.
Я останавливаюсь в дверях.
— Ты подозрительно быстрый, — говорю я, прищурившись.
Он поднимает взгляд.
— Это плохо?
— Это...странно, — честно отвечаю я. — Обычно ты собираешься так, будто у тебя есть ещё час.
Он усмехается.
— Сегодня нет.
Я подхожу ближе, пытаясь поймать его лицо, понять, что у него в голове.
— Оскар, куда мы едем?
Он наклоняется, поправляет ремешок моей сумочки на плече — жест спокойный, почти домашний.
— Ты задаёшь слишком много вопросов для человека, который доверяет.
Я замираю.
— Это нечестно.
— Зато работает, — спокойно отвечает он.
Я фыркаю, но улыбка сама появляется.
— Ладно. Тогда хотя бы скажи...это далеко?
Он открывает дверь, пропуская меня вперёд.
— Достаточно, чтобы ты перестала думать о коробках и начала думать о дне.
Я оборачиваюсь.
— Я и так думаю о дне.
Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.
— Я знаю.
Мы садимся в машину, и он заводит двигатель так уверенно, будто это не день рождения, а обычный вторник. Я пристёгиваюсь, всё ещё пытаясь поймать его настроение.
— Ты слишком спокойный, — говорю я, наблюдая, как он выезжает со двора.
— А каким мне быть? — отвечает он ровно.
— Ну...хотя бы немного нервным? Люди обычно нервничают, когда что-то скрывают.
Он бросает на меня короткий взгляд.
— Я ничего не скрываю.
— Ты буквально ничего не говоришь.
— Это другое.
Я фыркаю, но продолжаю смотреть в окно. Монако остаётся позади слишком быстро. Узкие улицы сменяются дорогой вдоль побережья, и через пару минут я понимаю:
Мы выезжаем.
Я поворачиваюсь к нему резко.
— Стоп. Мы куда?
Оскар даже не моргает.
— Едем.
— Оскар.
— София.
— Мы выезжаем из Монако.
— Я знаю.
— Это...важно вообще-то.
Он спокойно держит руль одной рукой, другой переключает передачу.
— Ты хотела не сидеть в квартире весь день.
— Я не говорила, что хочу покинуть страну!
Уголок его губ дёргается.
— Мы не покидаем мир.
— Тогда скажи хотя бы направление.
Он делает паузу, будто решает, сколько можно выдать.
— В сторону моря.
Я смотрю на него так, что любой другой человек уже бы сдался. Но Оскар — как рыба в воде. Спокойный. Собранный. Упрямый.
— Ты невозможный, — выдыхаю я.
— Ты знала, с кем связываешься.
— Нет, — честно отвечаю. — Я думала, ты просто молчаливый.
— Я и есть.
— Ты загадочный.
Он кивает.
— Да.
— И раздражающий.
— Тоже да.
Я закатываю глаза, но улыбка всё равно появляется.
Дорога становится красивее. Побережье тянется бесконечной лентой, солнце бликует на воде, и в какой-то момент я ловлю себя на том, что перестаю спрашивать.
Потому что...он рядом.
Он ведёт машину уверенно, будто это его стихия. И в этом спокойствии есть что-то почти опасное.
Я смотрю на него украдкой.
— Ты точно ничего не задумал плохого?
Он наконец поворачивает голову чуть больше.
— Я задумал хорошее.
— Для кого?
Он смотрит прямо.
— Для тебя.
И это звучит так просто, что мне вдруг становится тепло.
Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел, как я улыбаюсь.
Но внутри всё равно крутится одно:
куда он меня везёт...
Мы едем уже так долго, что даже пейзажи перестают спасать.
Сначала я смотрела в окно, потом листала ленту, потом отвечала на пару сообщений, потом просто держала телефон в руке без смысла — экран потускнел, как и моё терпение.
Два часа.
Машина мягко гудит, дорога ровная, Оскар всё такой же спокойный, будто может ехать так хоть до утра.
А я уже начинаю ерзать на сиденье.
— Мне скучно, — говорю я наконец, вытягивая ноги.
Он не отрывает взгляд от дороги.
— Это нормально.
— Нет, это ненормально. Ты похитил меня в неизвестном направлении.
— Я не похитил. Ты сама села.
— Потому что ты ничего не сказал!
Он усмехается.
— Значит, доверяешь.
Я закатываю глаза, но внутри всё равно тепло.
Потом желудок предательски урчит.
Я опускаю взгляд на часы.
— И...я хочу есть.
Теперь он реагирует быстрее. Бросает на меня короткий взгляд.
— Уже?
— Уже! Оскар, я не питаюсь воздухом и загадками.
— Жаль.
— Не шути.
Он кивает, как будто принимает важное решение.
— Хорошо.
Я сразу оживляюсь.
— О, наконец-то. Мы остановимся?
— Через десять минут.
— Где?
Он делает паузу.
— Маленькое место. Никаких людей.
— Ты уверен?
— Я всё проверил.
Это звучит так, будто он планировал даже мой голод.
Я смотрю на него с подозрением.
— Ты вообще когда-нибудь делаешь что-то спонтанно?
— Нет.
— Я заметила.
Он улыбается, и это уже почти нормально.
Дорога начинает уходить чуть в сторону, появляются указатели, маленькие съезды, зелень становится гуще. Я чувствую, как любопытство снова просыпается.
— Мы всё ещё во Франции?
Он отвечает слишком спокойно:
— Почти нет.
Я резко поворачиваюсь к нему.
— Что значит "почти нет"?!
Он только сильнее сжимает руль.
— Сначала поешь. Потом будешь кричать.
Мы едем дальше, и дорога наконец оживает — появляются заправки, маленькие кафе, вывески с кофе и круассанами, какие-то уютные места, где люди сидят на террасах.
Я оживляюсь сразу, будто увидела спасение.
— Вон там можно остановиться, — говорю я, показывая пальцем на кафе у дороги. — Смотри, там даже столики нормальные.
Оскар бросает взгляд мельком и тут же возвращает глаза на трассу.
— Нет.
— Почему нет?
— Потому что нет.
Я прищуриваюсь.
— Ой, какой ты правильный, — тяну я с сарказмом. — Только идеальные остановки, да? Только проверенные места? Только чтобы всё по плану?
Он вздыхает так, будто я мешаю ему дышать.
— София, я не хочу, чтобы нас кто-то узнал на первой же заправке.
— Нас? Узнал? Оскар, ты в кепке, а я вообще в шортах. Мы выглядим как обычные люди.
— Ты выглядишь как девушка, которую фотографируют даже в лифте.
Я открываю рот, потом закрываю.
Ладно. Аргумент.
— Тогда хотя бы скажи, когда я поем, — бурчу я. — Потому что я сейчас начну кусать тебя.
— Это уже звучит опасно, — сухо отвечает он.
— Я предупреждаю.
Он наконец чуть улыбается, почти незаметно.
Проходит ещё минут пятнадцать, и мы съезжаем с основной дороги в сторону. Там меньше машин, меньше людей, всё спокойнее. И наконец появляется маленькое кафе — не туристическое, без толпы, просто местное место с вывеской «caffè» и запахом выпечки даже через закрытые окна.
Оскар кивает.
— Вот.
— О, наконец-то, — я уже готова аплодировать.
Он паркуется, выходит первым, обходит машину и открывает мне дверь, как будто это всё ещё Монако и мы на приёме, а не на трассе.
— Ты иногда невозможный, — говорю я, выходя.
— Я знаю.
Мы заходим внутрь, и там тепло, пахнет кофе и свежим тестом. Оскар заказывает быстро, уверенно — будто был здесь сто раз.
— Два кофе. И...что ты хочешь?
— Всё, — отвечаю я честно.
Он смотрит на меня.
— Конкретнее.
— Круассан. И что-то солёное. И ещё что-то сладкое. Я заслужила.
Он качает головой, но заказывает именно так.
Через пару минут у нас пакет с едой на вынос, и я уже держу кофе двумя руками, как спасательный круг.
— Счастлива? — спрашивает он.
— Пока да, — отвечаю я и делаю первый глоток. — Теперь можно ехать хоть в космос.
Он усмехается.
— Почти.
Мы возвращаемся к машине, и он кивает на заправку рядом.
— Я заправлюсь. Ты ешь.
— С удовольствием.
Я устраиваюсь на сиденье, достаю круассан и наконец чувствую себя человеком.