15
Прошло всего пару дней, а ощущение было такое, будто мы снова вошли в привычный ритм — подготовка, планы, мелочи, из которых складывается гран-при. Я выбирала ему одежду почти с азартом: что подойдёт для паддока, что для вечера, как мы можем выглядеть вместе — не вычурно, но красиво, уверенно. Он не спорил. Только улыбался и говорил, что мне виднее.
Сегодня у него стрижка. И я иду с ним.
Парикмахерская небольшая, светлая. Когда мы заходим, женщина за креслом поднимает голову — и я замираю на секунду. Я узнаю её сразу. Это Паскаль Леклер. Спокойная, собранная, с этим особым французским выражением лица, в котором нет ни спешки, ни лишних эмоций.
Она улыбается Оскару, говорит что-то быстро по-французски. Он отвечает неловким «bonjour» и смотрит на меня — мол, выручай.
— Она не говорит по-английски, — тихо поясняет он.
— Зато я говорю по-французский, — отвечаю я так же тихо и подхожу ближе.
Паскаль сразу располагает к себе. В ней нет суеты — только спокойствие и какая-то почти домашняя уверенность. Она накидывает пеньюар на Оскара, легко поправляет его плечи и смотрит на меня вопросительно.
— «Alors, qu'est-ce qu'on fait aujourd'hui ?»
(Ну что, что мы сегодня делаем?)
— Pas trop court sur les côtés, — отвечаю я сразу. — Et garder un peu de longueur en haut, pour pouvoir coiffer.
(Не слишком коротко по бокам и оставить длину сверху, чтобы можно было укладывать.)
Паскаль кивает, берёт расчёску, проводит ею по его волосам.
— «Il a de très beaux cheveux.»
(У него очень хорошие волосы.)
— Да, — улыбаюсь я. — Но он вечно боится, что их постригут слишком коротко.
Оскар смотрит на нас через зеркало.
— Что она сказала?
— Что у тебя красивые волосы, — перевожу я.
— Это подозрительно, — усмехается он. — Обычно после такого их срезают наполовину.
Паскаль тихо смеётся, хотя понимает только тон, не слова.
— «Ne t'inquiète pas.»
(Не переживай.)
Я улыбаюсь ей.
— Он всегда так нервничает перед стрижкой, — говорю я.
— «Les pilotes sont toujours nerveux.»
(Пилоты всегда нервные.)
Ножницы начинают работать. Паскаль говорит со мной, не отрываясь от своего дела.
— «C'est ton copain ?»
(Это твой парень?)
Я на секунду замираю, потом киваю.
— Oui.
(Да.)
Паскаль улыбается чуть шире.
— «Ça se voit.»
(Это видно.)
Оскар ловит мой взгляд в зеркале.
— Она что-то хорошее сказала?
— Она сказала, что это видно, что мы вместе, — отвечаю я.
— По моим волосам?
— По тому, как ты на меня смотришь.
Он тут же отводит взгляд, но я вижу, как у него появляются ямочки.
Паскаль отходит на шаг, оценивает форму, поправляет линию у висков.
— «Il a un visage très expressif.»
(У него очень выразительное лицо.)
— Вот это правда, — тихо говорю я. — Особенно когда он молчит.
— «Les hommes silencieux sont souvent les plus profonds.»
(Молчаливые мужчины часто самые глубокие.)
Я улыбаюсь — и понимаю, что она говорит не только о нём.
Паскаль заканчивает, снимает пеньюар.
— «Voilà.»
(Готово.)
Оскар проводит рукой по волосам, наклоняется ближе к зеркалу.
— Мне правда нравится, — говорит он. — Очень.
— «Je suis contente.»
(Я рада.)
Я благодарю её, мы прощаемся. Когда выходим из парикмахерской, Оскар берёт меня за руку — сразу.
— Ты так уверенно с ней говорила, — говорит он.
— Просто объясняла, как тебя не испортить.
— Тогда спасибо, что защитила меня.
Я улыбаюсь и сжимаю его пальцы.
У него дома всегда немного иначе, чем у меня. Меньше уюта, больше порядка — такого, функционального. Всё на своих местах, будто каждая вещь знает, зачем она здесь.
Мы раскладываем чемодан прямо на кровати. Он бросает туда вещи почти на автомате, а я... конечно, всё перебираю.
— Это ты берёшь, — говорю я, откладывая одну футболку.
— Я её даже не ношу.
— Именно поэтому ты её и берёшь, — отвечаю я спокойно.
Он смотрит на меня с лёгкой улыбкой, но не спорит.
Я достаю рубашки, раскладываю по цветам. Белую — к белой. Тёмную — отдельно. Останавливаюсь на одной, тяну ткань между пальцами.
— Эту точно нет.
— Почему?
— Потому что она делает тебя слишком серьёзным.
— А на гран-при нельзя быть серьёзным?
— Можно. Но не постоянно.
Он вздыхает, но улыбается.
— Ты знаешь, что выглядишь сейчас как человек, который собирает меня на свадьбу?
— Я просто хочу, чтобы ты выглядел нормально, — отвечаю я, не поднимая головы. — И чтобы потом не было «я не знаю, что надеть».
Он подходит ближе, и садится на край кровать.
— Ты слишком хорошо справляешься.
— Кто-то же должен.
Я нахожу худи, киваю сама себе и кладу в чемодан.
— Это обязательно.
— Даже если жара?
— Даже если жара.
Он смеётся, тихо, коротко. Мне нравится этот звук — домашний.
— А это? — спрашивает он, поднимая пиджак.
Я смотрю внимательно.
— Возьми. Но только если мы пойдём куда-то вместе.
Он задерживает на мне взгляд.
— Значит, точно беру.
Я закрываю чемодан, сажусь рядом и чувствую, как усталость накатывает волной. Не тяжёлая — просто спокойная.
— Ты волнуешься? — спрашиваю я.
— Да, — отвечает он честно. — Но с тобой меньше.
Я улыбаюсь и кладу голову ему на плечо.
— Я буду рядом.
— Я знаю.
~
У меня дома всё. Здесь я могу разложить жизнь по поверхностям — кровать, кресло, пол — и никто не будет делать вид, что это хаос. Это мой порядок.
Я открываю шкаф и буквально вытаскиваю половину гардероба наружу. Платья ложатся на кровать, обувь выстраивается у стены, на стуле появляются куртки и сумки. Оскар сначала стоит в дверях, наблюдает молча, потом всё-таки не выдерживает.
— Мы куда вообще едем? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
— В Нидерланды, — отвечает он спокойно.
— Ага... — тяну я и замираю. — Подожди. Нидерланды?
Я поворачиваюсь к нему.
— Это значит ветер.
— Это значит дождь, — добавляет он.
— Это значит, что каблуки — плохая идея, — вздыхаю я.
Я беру в руки платье — короткое, лёгкое, яркое. Потом смотрю на кроссовки. Потом снова на каблуки.
— Ты можешь просто взять всё, — предлагает он.
— Нет, — отвечаю я. — Я должна выглядеть как человек, который понимает, где находится.
Я откладываю каблуки в сторону и беру другие — устойчивые, но красивые.
— Эти, — решаю я. — И кроссовки. На всякий случай.
— У тебя всегда есть «на всякий случай», — улыбается он.
— Потому что у тебя всегда есть «вдруг пойдёт дождь».
Я подхожу к зеркалу, прикладываю платье к себе, наклоняю голову.
— Слишком?
— Нет, — отвечает он сразу. — Это ты.
Я ловлю его взгляд в отражении.
— А это? — спрашиваю, показывая другое, более спокойное.
— Это тоже ты. Просто...другая версия.
Я улыбаюсь и кладу оба в чемодан.
— Значит, беру оба.
— Логично.
Он подходит ближе, опирается плечом о дверцу шкафа.
— Ты волнуешься?
— Немного, — признаюсь я. — Это всё-таки... твой мир.
— Наш, — поправляет он тихо.
Я закрываю чемодан, сажусь на край кровати и смотрю на разложенные вещи.
— Ладно, — говорю я. — Нидерланды так Нидерланды.
Он протягивает мне руку.
— Поехали готовиться побеждать.
Дальше всё происходит быстро. Слишком быстро, чтобы успевать думать.
Чемоданы закрыты. Такси. Аэропорт. Привычная суета, объявления, люди с такими же сосредоточенными лицами, будто каждый летит на что-то важное. Он рядом всё время — платит, отвечает, показывает документы. Я иду за ним, иногда касаясь его локтя, просто чтобы чувствовать, что он здесь.
В самолёте мы садимся рядом.
Он сразу становится тише. Не холодным — именно молчаливым. Смотрит в окно, потом в телефон, потом просто закрывает глаза. Я знаю это состояние. Он уже там — на трассе, в поворотах, в торможениях, в тех долях секунды, которые для него значат больше всего.
Я не лезу с разговорами.
Просто сажусь удобнее, убираю волосы за ухо и кладу голову ему на плечо. Осторожно, чтобы не мешать. Он не вздрагивает, не отстраняется — наоборот, чуть наклоняет голову ко мне, будто это помогает сосредоточиться.
Мы летим молча.
Иногда он открывает глаза, смотрит на меня — коротко, внимательно. В этих взглядах нет дистанции. Есть напряжение. Есть ответственность. И есть что-то ещё, очень личное, что он держит глубоко внутри.
Я сжимаю его пальцы.
— Всё будет хорошо, — говорю я тихо, почти беззвучно.
Он не отвечает сразу. Потом кивает.
— Я знаю, — говорит он. — Просто...сейчас мне нужно быть здесь.
— Я рядом, — отвечаю я. — Даже если ты молчишь.
Он переплетает наши пальцы сильнее. Не на секунду — надолго.
Нидерланды встречают нас дождём.
Не ливнем — тем самым мелким, упрямым дождём, который будто висит в воздухе и проникает под одежду. Серое небо, мокрый асфальт, холодный ветер с запахом сырой земли. Я выхожу из самолёта и сразу чувствую, как волосы начинают жить своей жизнью.
Он идёт рядом. Всё такой же молчаливый. Собранный.
Перед выходом из терминала он первым берёт зонт, открывает его одним движением и, не говоря ни слова, чуть наклоняет в мою сторону. Потом придерживает дверь, давая мне пройти вперёд.
— Спасибо, — говорю я.
Он кивает. Только кивает.
Мы идём по парковке, дождь стучит по зонту, капли попадают на его куртку, но он будто даже не замечает. Зонт всё время чуть смещён в мою сторону — так, что он сам промокает сильнее.
— Ты же понимаешь, что это нечестно, — говорю я, глядя на его плечо.
— Что именно? — спрашивает он тихо.
— Ты весь мокрый.
— Значит, всё правильно, — отвечает он просто.
Я улыбаюсь, хотя внутри всё сжимается от этого простого жеста.
Когда мы подходим к машине, он снова открывает дверь, ждёт, пока я сяду, убирает зонт, закрывает её — и только потом садится сам. Всё молча. Всё по делу.
В машине тепло. Стёкла запотевшие. Водитель заводит двигатель, смотрит вперёд.
— Устала?
— Немного, — честно отвечаю я. — Но мне нравится здесь.
— Это хорошо, — говорит он. — Потому что здесь... сложно.
Отель видно издалека — высокий, светлый, с подъездом, где всегда слишком много людей. Машина ещё не успевает остановиться, а я уже замечаю их: фанаты, камеры, телефоны, кепки в руках. Шум. Возбуждённые голоса. Имя, которое повторяют снова и снова.
Он вздыхает почти незаметно.
— Готова? — спрашивает тихо.
— Всегда, — отвечаю я и улыбаюсь.
Он выходит первым. Сразу меняется — спина ровнее, движения спокойные, собранные. Но при этом... тёплые. Он не прячется, не проходит мимо. Останавливается.
— Конечно, — говорит он кому-то и берёт кепку.
Я остаюсь чуть в стороне, но вижу всё. Как он расписывается, как наклоняется, чтобы быть на уровне с детьми. Как улыбается — искренне, без маски. Кто-то просит фото, он соглашается, кладёт руку на плечо фанату, терпеливо ждёт, пока камера наконец сфокусируется.
— Спасибо большое!
— Удачи в уикенде!
— Спасибо
И каждый раз — с той самой мягкой улыбкой. С ямочками, которые невозможно не заметить.
Кто-то узнаёт и меня, но без лишнего внимания — просто взгляды, тихий шёпот. Мне это даже нравится.
Он подходит ко мне, наконец, берёт мой чемодан.
— Не замёрзла?
— Нет, — отвечаю я. — Ты был очень милым.
— Я просто делал то, что нужно.
Мы заходим внутрь. В холле тепло, светло, пахнет кофе и чем-то сладким. Двери за нами закрываются, шум остаётся снаружи.
Номер оказывается...огромным.
Дверь закрывается за нами мягко, и тишина будто накрывает с головой — после шума, фанатов, дождя и вспышек камер это ощущается почти нереально. Пространство светлое, с панорамными окнами, из которых видно серое небо и мокрые улицы. Большая кровать, диван, рабочий стол, отдельная зона для чемоданов. Всё продумано до мелочей.
— Вау... — вырывается у меня само собой.
Он ставит чемоданы у стены, осматривается быстрым, профессиональным взглядом — будто оценивает трассу перед стартом.
— Нормально, — говорит он, но я вижу по глазам: ему тоже нравится.
Я подхожу к окну, провожу пальцами по холодному стеклу.
— Здесь красиво, — говорю я. — Даже когда дождь.
Он подходит сзади, останавливается на расстоянии, не прижимаясь.
— Зандворт всегда такой, — отвечает он. — Серый. Ветер. Давление.
— Звучит обнадёживающе, — усмехаюсь я.
Он чуть улыбается и, наконец, кладёт ладонь мне на талию — осторожно, будто всё ещё проверяет границы. Этот жест простой, почти незаметный, но после всей дистанции последних дней он ощущается особенно.
— Ты устала, — говорит он.
— Немного, — признаюсь я. — Но мне хорошо.
Я разворачиваюсь к нему, смотрю в лицо. Он выглядит сосредоточенным, но не отстранённым. Здесь, в этом номере, без камер и шума, он снова просто он.
— Хочешь отдохнуть? — спрашивает он.
— Хочу просто побыть здесь, — отвечаю я. — С тобой.
Он кивает, будто это самый логичный вариант.
Я сажусь на край кровати, снимаю обувь. Матрас мягкий, почти утопающий. Он садится рядом, немного в стороне, как будто всё ещё держит внутри режим «уикенд».
— Завтра будет длинный день, — говорит он.
— Я знаю, — отвечаю я. — Но сегодня он уже закончился.
Он смотрит на меня, потом медленно выдыхает — впервые за весь день так глубоко.
~
Я выхожу из душа позже, чем собиралась. Ванная всё ещё наполнена паром, зеркало запотело, волосы мокрые, тяжёлые, пижама липнет к коже. Я как раз тянусь за полотенцем, когда дверь тихо открывается.
— Ты там утонула? — слышу его голос.
Я оборачиваюсь — он стоит в дверях, уже в домашнем, расслабленный, совсем не тот, что был снаружи среди людей и камер.
— Просто... задержалась, — улыбаюсь я.
Он заходит внутрь, закрывает дверь. В два шага оказывается рядом. Даже не говорит ничего — просто обнимает. Сразу. Уверенно. Его руки тёплые, и я невольно прижимаюсь ближе, к его груди.
— Ты долго, — тихо говорит он.
— Ты скучал?
— Очень.
Он наклоняется, целует меня в макушку, потом в висок. Я чувствую, как напряжение, которое держалось весь день, начинает отпускать.
— Ты вся холодная, — говорит он и тянет меня к себе, ближе. — И мокрая.
— Это потому что здесь дождь, — отвечаю я, но голос уже тише.
Он улыбается, прижимает меня сильнее, будто защищая от всего сразу — от холода, от шума, от мыслей. Его подбородок касается моей головы, дыхание ровное, спокойное.
— Пойдём, — говорит он мягко. — Высохнешь.
Он не торопит, не тянет резко — просто ведёт меня за собой, не отпуская. Я иду следом, чувствуя, как в этом большом гостиничном номере наконец становится по-настоящему уютно.
Мы выходим из ванной, и я сразу замечаю: с ним что-то...не так.
В хорошем смысле.
Он не просто рядом — он буквально не отлипает. Его рука всё время на моей талии, пальцы скользят по спине, будто ему важно постоянно чувствовать, что я здесь. Я делаю шаг — он делает со мной. Я останавливаюсь — он тоже.
— Ты какой-то...слишком, — говорю я, усмехаясь и оборачиваясь к нему.
— Слишком что? — спрашивает он, будто не понимает.
— Слишком рядом, — отвечаю я честно. — Ты буквально ко мне прилип.
Он смотрит на меня секунду, потом медленно выдыхает.
— Можно? — тихо спрашивает он.
Я не сразу понимаю.
— Что можно?
— Быть вот так, — говорит он и снова притягивает меня к себе. Не резко. Не требовательно. Просто близко. Очень близко. — Мне сегодня...нужно.
Я чувствую, как он прижимается лбом к моему, как его дыхание тёплое, ровное, но внутри — напряжение, которое он не выпускает наружу.
— Тебе тяжело? — спрашиваю я тихо.
Он не отвечает сразу. Только крепче обнимает.
— Просто... слишком много всего в голове, — наконец говорит он. — А когда ты рядом — становится тише.
Я обнимаю его в ответ, ладонями по его спине, медленно, успокаивающе.
— Тогда прилипай, сколько хочешь, — шепчу я. — Я никуда не денусь.
Он усмехается почти незаметно.
— Вот именно этого я и боюсь.
— Чего?
— Что если отпущу...станет снова громко.
Я прижимаюсь ближе.
— Тогда не отпускай.
Он всё ещё не отпускает меня, будто если разомкнёт руки — я исчезну.
Но.
— Оскар, — тяну я, приподнимая голову. — Я мокрая. Мне нужно высушить волосы.
— И? — он смотрит на меня так, будто это не аргумент.
— Иначе я заболею, — говорю я максимально серьёзно. — А ты потом будешь сидеть рядом с градусником.
Он делает вид, что обдумывает это.
— Звучит как план, — ухмыляется.
— Нет, не звучит.
Я пытаюсь выскользнуть, но он ловит меня за талию и тянет обратно к себе.
— Я же сказал, сегодня я... прилипчивый.
— А я сказала, что фен никто не отменял, — отвечаю я и, смеясь, всё-таки вырываюсь из его объятий.
Я беру полотенце, выжимаю волосы, включаю фен. Он стоит рядом, опирается о дверной косяк, наблюдает за мной с тем самым взглядом — спокойным, но слишком внимательным.
— Что? — спрашиваю я, перекрикивая шум.
— Ничего, — отвечает он. — Просто... ты настоящая. Даже с мокрыми волосами и этим твоим серьёзным лицом.
— Это лицо «я не хочу простудиться», — фыркаю я.
Он подходит ближе, забирает у меня фен.
— Дай, — говорит он. — Я помогу.
— Ты вообще умеешь?
— Я пилот. Я умею всё, — отвечает он с абсолютно серьёзным видом.
Я смеюсь, но позволяю. Он осторожно направляет тёплый воздух, другой рукой придерживает пряди, чтобы не мешались. Делает это неожиданно аккуратно — словно боится навредить.
— Ты сейчас выглядишь слишком... домашним, — говорю я тихо.
— Это плохо?
— Это...опасно для моего самообладания.
Он усмехается, наклоняется ближе.
— Я же предупреждал: сегодня я буду рядом.
Фен выключается. Волосы ещё тёплые, немного растрёпанные.
Он не отпускает меня. Снова притягивает к себе — медленно, как будто боясь, что я снова исчезну между пальцами.
— Теперь можно, — шепчет он.
Он больше не просто рядом — он тянет меня к себе. Медленно, будто даёт мне последний шанс отстраниться, и в этом движении столько сдержанной потребности, что я сразу понимаю: вот оно. То, что весь вечер витало в воздухе.
Его губы находят мои — сначала осторожно, почти вопросом. Потом увереннее. Теплее. Я отвечаю сразу, пальцы сами цепляются за его плечи, и весь этот номер, дождь за окном, шум отеля — всё растворяется.
Он целует так, будто всё, что было сегодня, наконец нашло выход. Без спешки. Но с тем напряжением, которое невозможно не почувствовать. Его ладонь на моей спине, другая — на талии, притягивает ближе, и мне больше не нужно гадать, почему он был таким «прилипчивым».
Я отстраняюсь на секунду, чтобы вдохнуть, смотрю ему в глаза.
— Теперь я поняла, — шепчу я.
— Что именно? — тихо спрашивает он.
— Что ты хотел...не просто быть рядом.
Он улыбается краешком губ — той самой улыбкой, в которой столько сдержанности и столько честности одновременно.
— Я хотел тебя, — говорит он негромко. — Но по-настоящему. Не торопясь.
Я снова тянусь к нему, позволяя поцелую вернуться — мягкому, глубокому, обещающему.