16
Утро начинается... сложно.
Не драматично. Не громко. Просто слишком рано и слишком насыщенно.
Я выскальзываю из кровати осторожно, чтобы его не разбудить. Он спит так, будто его вообще не касается реальность: одна рука под подушкой, волосы растрёпаны, лицо спокойное — ни трассы, ни давления, ни мира.
А у меня уже включается режим «собраться в десять минут и выглядеть так, будто это было легко».
Душ.
Холодный пол под ногами.
Вода, которая возвращает в тело ощущение сегодняшнего дня.
Я быстро кручу локоны, ловлю себя на том, что мысленно уже прокручиваю: что надеть, куда идти, сколько времени у нас есть, что он будет делать первым.
В комнате он всё ещё спит.
Я стою перед зеркалом, делаю макияж — аккуратно, без лишнего. Смотрю на себя и думаю: «Ладно. Сойдёт».
А он...он просто дрыхнет.
Я оборачиваюсь к кровати.
— Конечно, — шепчу я себе. — У него гонка. Он может спать.
Подхожу ближе, опираюсь бедром о край кровати и смотрю на него сверху. Такой спокойный, будто и не он вчера был весь напряжённый, собранный, с этим внутренним огнём.
— Ты вообще собираешься просыпаться? — тихо спрашиваю я.
Ноль реакции.
Я наклоняюсь, убираю прядь волос с его лба.
— Оскар.
Он что-то невнятно бормочет и переворачивается на бок, подтягивая подушку к себе.
Я закатываю глаза, но улыбаюсь.
— Ну конечно... — шепчу я. — Дрыхни дальше, чемпион.
Я останавливаюсь перед зеркалом и наконец вижу образ целиком.
Тёмно-синий топ с глубоким вырезом. Он красиво подчёркивает плечи и шею, ложится мягко, будто создан именно для такого утра. Джинсы — тёмно-синип, с высокой талией. Каблуки — чёрные, острые, с тонким ремешком. Маленькая лаковая сумка — аккуратная, почти дерзкая. Чёрные прямоугольные очки — финальный штрих, будто точка в конце фразы.
Я выгляжу собранной. Не нарочито. Просто... уверенно.
Поворачиваюсь, беру телефон, бросаю взгляд на кровать. Он всё ещё спит. Конечно.
Я подхожу ближе, присаживаюсь на край и тихо трогаю его за плечо.
— Оскар, — мягко. — Просыпайся.
Он морщится, переворачивается, прячет лицо в подушку.
— Пять минут...
— Нет, — улыбаюсь я. — Уже нет.
Я встаю и иду к шкафу, вытаскиваю заранее приготовленное: тёмные джинсы и тёмно-синюю футболку. Кладу всё аккуратно на стул у кровати.
— Я тебе уже всё выбрала, — сообщаю как факт. — Джинсы. Футболка. Даже думать не надо.
Он приподнимается на локтях и, щурясь, смотрит сначала на одежду, потом на меня. Сонный, растрёпанный, но уже с этой знакомой улыбкой.
— Ты серьёзно? — хрипло.
— Абсолютно, — отвечаю я и поправляю ремешок сумки. — Мы должны выглядеть... парно. И красиво.
Он тихо смеётся и падает обратно на подушки.
— Ты опасная женщина, ты знаешь?
— Знаю, — спокойно отвечаю я. — Поэтому вставай.
Я наклоняюсь и целую его быстро, почти невесомо — ровно настолько, чтобы он понял: утро началось.
Я уже с чашкой кофе у окна, когда он наконец начинает шевелиться. Дождь за стеклом, город ещё сонный, а в комнате пахнет моими духами и свежим эспрессо.
Он выходит из спальни в тех самых джинсах и футболке, которые я ему выбрала. Волосы ещё чуть растрёпаны, взгляд — тёплый, ленивый.
— Ну как? — спрашиваю я, делая вид, что мне всё равно.
— Опасно хорошо, — усмехается он и подходит ближе.
Я поднимаю телефон:
— Подожди. Фото в зеркале. Традиция.
Мы становимся рядом, я ловлю отражение: тёмные оттенки, спокойная уверенность, его плечо рядом с моим. Я чуть наклоняю голову к нему.
— Ты не хочешь меня приобнять? Или... — делаю паузу, играя бровью, — ещё что-нибудь?
Он сначала просто кладёт руку мне на талию, притягивает ближе — так, что я чувствую его тепло даже через ткань. Я уже собираюсь нажать на кнопку, как вдруг он решает, что этого недостаточно.
— Вообще-то... — тихо говорит он.
И в следующий момент легко подхватывает меня на руки.
Я успеваю только тихо рассмеяться и обхватить его за шею.
— Оскар!
— Так лучше, — уверенно отвечает он.
Я нажимаю на кнопку. В отражении — я у него на руках, чуть растрёпанная, с кофе в одной руке и улыбкой, которую невозможно скрыть. Он смотрит на меня не в камеру, а прямо — так, будто в мире больше никого нет.
— Вот теперь идеально, — говорю я.
Он ставит меня обратно на пол, но не отпускает сразу. Мы стоим так ещё секунду — близко, спокойно, будто никуда не нужно спешить.
А потом он наклоняется к моей чашке:
— Кофе поделишься?
— Только если поцелуешь, — отвечаю я без раздумий.
Он наклоняется ко мне медленно, так, как делает только он — без спешки, будто у нас есть целая вечность и ни одного свидетеля, кроме отражения в зеркале.
Его ладонь скользит к моей щеке, большой палец едва заметно касается кожи — привычный жест, почти нежный до боли. Он не целует сразу. Сначала просто смотрит на меня слишком внимательно, будто запоминает.
А потом — поцелуй.
Тёплый. Глубокий. Не показной и не резкий, а такой, в котором больше чувств, чем движения. Он всегда целует так, будто хочет сказать сразу всё, что не умеет говорить вслух: «я здесь», «ты моя», «я никуда не уйду».
Я непроизвольно делаю шаг ближе, почти упираюсь в него. Его рука ложится мне на талию, уверенно, но бережно — так, что становится спокойно, будто мир снова на своём месте.
— Вот так, — шепчу я, когда мы всё-таки отрываемся друг от друга.
Он улыбается той самой улыбкой, которую видит только я.
— Я по-другому не умею, — отвечает он тихо.
Мы выходим из номера почти на ходу — он в своём сосредоточенном режиме, я с телефоном в руке, в котором ещё открыта наша фотография из зеркала. Коридоры отеля сменяются лифтом, потом парковкой, и вот мы уже в машине.
Дорога до паддока проходит быстро. За окном мелькают серые здания, флаги, люди в командных куртках. Воздух будто другой — плотный, заряженный, будто всё вокруг дышит гонкой.
Я листаю фотографии на телефоне. Та, где он держит меня на руках, получилась особенно... правильной. Свет, отражение, его улыбка, моя рука на его плече — всё будто на своём месте.
— Оскар... — тихо говорю я, повернувшись к нему. — Можно я выложу?
Он на секунду отвлекается от дороги, бросает на меня взгляд. В нём уже нет утренней мягкости — он собранный, спокойный, почти холодный. Гоночный.
— Конечно, — отвечает он просто. — Тебе вообще не нужно спрашивать. Если хочешь что-то выложить — выкладывай.
Я улыбаюсь. Вроде бы обычные слова, но для меня в них много: доверие, уважение, то, что он не пытается меня ограничивать, даже когда весь мир смотрит на него.
— Ты сегодня какой-то очень серьёзный, — замечаю я мягко.
— Это уик-энд, — коротко отвечает он. — Тут по-другому не получается.
Машина останавливается у въезда в паддок. Оскар глубоко выдыхает, будто переключается окончательно. Я вижу, как меняется его взгляд — в нём появляется концентрация, внутренняя тишина, знакомая мне уже слишком хорошо.
Я быстро выкладываю фото, убираю телефон и накрываю его руку своей.
— Я рядом, — говорю я. — Даже если ты весь там.
Он на секунду сжимает мои пальцы.
— Я знаю.
Мы выходим из машины, и шум накрывает сразу — голоса, шаги, щёлканье камер, запах резины и кофе. Паддок живёт своей жизнью, быстрой и громкой, будто никто здесь не умеет ходить медленно.
Оскар идёт чуть впереди, привычно, уверенно. Я — рядом, но не вплотную. Он на секунду останавливается, достаёт пропуск и протягивает мне.
Пластик холодный, гладкий.
GUEST — Oscar Piastri.
Я смотрю на него и невольно улыбаюсь.
— Серьёзно? — тихо спрашиваю я. — Прямо так?
— А как ещё, — отвечает он, даже не улыбаясь, но в голосе слышна тёплая нотка. — Ты со мной.
Я цепляю пропуск на шею, и в этот момент вдруг приходит странное осознание: это не просто уик-энд, не просто гонка. Это мир, в который он меня впустил. Свой. Настоящий.
Мы проходим через контроль. Кто-то кивает Оскару, кто-то здоровается, кто-то бросает быстрый взгляд на меня — любопытный, оценивающий. Он это чувствует, потому что его рука на секунду касается моей спины, почти незаметно, но достаточно, чтобы я поняла: он здесь. Со мной.
— Если потеряешься, — говорит он, не глядя. — Просто стой на месте.
— Ты так говоришь, будто это джунгли, — усмехаюсь я.
— Почти, — отвечает он. — Только в джунглях не так много камер.
Я смеюсь, и напряжение немного спадает. Он всё ещё сосредоточенный, молчаливый, уже наполовину в машине, в данных, в трассе.
Мы идём дальше, и с каждым шагом людей становится больше. Камеры — со всех сторон. Я чувствую их ещё до того, как слышу: лёгкий треск затворов, шорох шагов, короткие выкрики имён.
Оскар идёт чуть впереди — ровно на полшага. Не отстраняется, но и не держит за руку. Его спина прямая, походка спокойная, почти холодная. Это его режим. Гоночный. Я уже знаю этот момент — когда он собирается внутрь себя.
Я ловлю отражения в стекле моторхоумов: мы рядом, но будто в разных мирах. И всё равно люди смотрят на нас как на одно целое.
— Оскар! — кто-то кричит справа.
— Сюда! Фото!
Он не останавливается. Только короткий кивок. Я чувствую, как камеры переключаются на меня, как взгляд цепляется, за моё лицо.
Мы сворачиваем за угол — и вот они.
Боксы McLaren.
Оранжевый цвет сразу бьёт в глаза. Логотипы, экраны, люди в форме, движение без пауз. Здесь всё живёт по секундам. Здесь нет места лишнему.
Оскар замедляется, оборачивается ко мне впервые за всё это время.
— Здесь уже шумно, — говорит он тихо. — Если станет слишком... скажи.
— Я справлюсь, — отвечаю я так же тихо.
Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно. Потом кивает.
— Хорошо.
Боксы оказываются совсем не такими, какими я их представляла по телевизору. Не холодными. Не отстранёнными. Наоборот — живыми.
Люди улыбаются. Кто-то кивает мне, кто-то бросает короткое «hi», будто я здесь не случайно, будто так и должно быть. Атмосфера рабочая, но тёплая — без показной важности. Все заняты делом, но никто не выглядит раздражённым.
Я делаю ещё пару шагов — и замираю.
Болид.
Он стоит совсем близко. Не как картинка. Не как что-то далёкое и глянцевое. Настоящий. Низкий. Острый. Каждая линия будто натянута, каждая деталь выглядит так, словно её трогали сотни раз — с уважением и точностью.
Я медленно обхожу его взглядом. Нос, крылья, шины — всё кажется нереальным, будто это не машина, а живое существо, затаившее дыхание перед стартом.
— Нравится? — слышу голос рядом.
Оскар стоит чуть сбоку. Он смотрит не на болид — на меня. И в его взгляде появляется то самое: тихая гордость.
— Он...красивый, — говорю честно. — Совсем не так, как по экрану.
— Да, — соглашается он. — Вживую всегда по-другому.
Он уходит переодеваться, оставляя меня на секунду одну посреди этого кипящего мира. Я ещё раз оглядываюсь на болид, на людей, на свет софитов — и в этот момент чувствую на себе чей-то взгляд.
— ...Ты?
Я оборачиваюсь.
Ландо.
Он уже полностью в форме, с иголочки, будто сошёл с постера: аккуратный, собранный, но с тем самым выражением лица, в котором всегда есть что-то живое. В его взгляде — чистое удивление, почти детское.
— Ты правда здесь? — уточняет он, будто боится, что это мираж.
Я улыбаюсь, немного неловко.
— Похоже на то.
Он смотрит на мой пропуск, потом снова на меня, и уголки губ сами поднимаются.
— Ну... добро пожаловать — усмехается. — Не ожидал тебя увидеть в паддоке.
— Я тоже не ожидала, что однажды окажусь тут, — честно отвечаю. — Но... вот.
Ландо делает шаг ближе, понижает голос, как будто вокруг слишком много ушей.
— Он уже ушёл переодеваться?
Я киваю.
— Только что.
— Понял, — коротко говорит он и тут же добавляет мягче: — Рад, что ты здесь. Правда.
В его тоне нет подколов, нет напряжения. Скорее... облегчение. Будто эта встреча для него тоже что-то значит.
Мимо проходят инженеры, кто-то зовёт его по имени. Ландо на секунду отвлекается, машет рукой, но взгляд возвращается ко мне.
— Если что, — говорит он, чуть наклоняясь, — держись поближе к нашим. Тут легко потеряться.
— Спасибо за предупреждение, — улыбаюсь я.
— И... — он делает паузу, будто подбирая слова. — Он сейчас в другом режиме. Не обижайся, если будет молчаливым.
Я мягко киваю.
— Я знаю.
Ландо смотрит на меня ещё секунду — внимательно, почти по-дружески. Потом отступает на шаг.
— Ладно. Увидимся позже. И... — он снова улыбается, уже легче, — ты тут очень к месту.
Он уходит вглубь боксов, растворяясь среди команды.
Он появляется из глубины боксов уже полностью экипированным.
Комбинезон застёгнут до самого ворота, перчатки пока в руке, плечи чуть шире, осанка ровнее — будто вместе с формой на него надевается ещё одна версия его самого. Гоночная. Собранная. Чуть недосягаемая.
И всё равно... всё тот же он.
Я ловлю себя на том, что просто смотрю.
Он замечает это сразу. Взгляд смягчается, напряжение на секунду спадает. Он подходит ко мне, не спеша, будто вокруг нет камер, механиков, суеты.
Кладёт ладонь мне на талию, притягивает к себе ровно настолько, чтобы я почувствовала его тепло сквозь ткань комбинезона.
— Всё нормально? — тихо.
— Да, — отвечаю так же тихо. — Ты... красивый.
Он чуть усмехается — тем самым уголком губ, который я знаю слишком хорошо.
Наклоняется и целует меня легко, почти невесомо. Не напоказ. Не для камер. Для нас.
Всего секунда. Но в ней — всё.
— Будь тут, — шепчет он мне у самого уха.
— Хорошо — отвечаю я.
Он отстраняется, но ещё на мгновение задерживает руку на моей спине, будто не хочет отпускать. Потом делает шаг назад, уже снова собранный, сосредоточенный.
Надевает шлем, и будто бы окончательно уходит в свой мир.
Я смотрю, как он подходит к болиду. Как механики открывают кокпит. Как он опускается в машину, привычно, будто это не карбоновый монстр, а продолжение его самого.
Мне аккуратно протягивают наушники.
— Надень, — говорит кто-то из команды с улыбкой. — Так будет понятнее, что происходит.
Я послушно надеваю их, и мир вокруг меня сразу меняется. Шум боксов будто отходит на второй план, а вместо него — голоса. Спокойные, быстрые, сосредоточенные. Команды, цифры, короткие фразы, которые пока мало что мне говорят, но от них по коже бегут мурашки.
Меня подводят чуть в сторону — к экрану.
Большой монитор показывает трансляцию. Камеры сменяются одна за другой: стартовая прямая, вид сверху, бортовая камера. Машины выстраиваются, и я сразу нахожу его — даже не по номеру, а по ощущению.
— Сейчас прогревочный круг, — тихо объясняет парень рядом, заметив мой взгляд. — Потом старт.
Я киваю, не отрывая глаз от экрана.
Голос в наушниках звучит снова — его голос. Спокойный. Ровный. Совсем не такой, каким он бывает со мной на кухне или в постели.
И от этого становится странно тепло.
Я ловлю себя на том, что сжимаю руки в замок. Сердце бьётся чуть быстрее, чем должно. Я не знаю всех правил, не понимаю половины терминов, но понимаю одно: сейчас он там. На скорости. В риске. В своём элементе.
— Всё будет хорошо, — говорит кто-то за моей спиной, будто прочитав мои мысли.
Я улыбаюсь.
Экран гаснет на секунду — и загорается снова. Красные огни загораются один за другим.
Я даже не сразу замечаю, как втягиваюсь.
Сначала просто смотрю. Потом начинаю различать: вот он выходит из поворота чище, чем машина впереди. Вот риск — позднее торможение. Вот обгон, быстрый, точный, будто выверенный до миллиметра. В наушниках постоянно что-то говорят, и теперь я уже ловлю смысл.
— Видишь, он сместился левее? — объясняют мне рядом. — Это чтобы подготовить атаку на следующем секторе.
— А сейчас он на быстром круге, — добавляет кто-то другой. — Если всё сложится, будет хорошо.
Я киваю, не отрывая взгляда от экрана.
И правда — это интересно. Не просто машины, а логика. Напряжение. Решения, которые принимаются за доли секунды. Я ловлю себя на том, что начинаю переживать не абстрактно, а за конкретные моменты: этот поворот, этот круг, этот темп.
— Быстрый круг, — звучит в наушниках.
Я улыбаюсь сама себе.
На экране появляется таблица — его имя поднимается выше. Вокруг кто-то удовлетворённо кивает, кто-то тихо хлопает по столу.
И вдруг — смена картинки.
Камера скользит по паддоку...и останавливается на мне.
На секунду я даже не понимаю. Потом вижу себя на экране: наушники, напряжённый взгляд, сжатые пальцы.
— О, — смеётся кто-то рядом. — Поймали.
Я чувствую, как щёки теплеют. Неловко улыбаюсь, стараюсь выглядеть спокойной, хотя внутри всё подпрыгивает.
Экран обновляется.
Таблица застывает на пару секунд — и потом строки начинают выстраиваться окончательно. Я почти не дышу, пока взгляд ищет его имя.
Второй.
— Он второй в первой практике, — спокойно говорит кто-то из команды, но по тону слышно: это хороший результат. Очень хороший.
Я выдыхаю так резко, будто всё это время держала воздух в лёгких.
— Это отлично, — добавляют рядом. — Трасса сложная, условия меняются, но он быстро поймал ритм.
На экране повтор — один из его кругов. Камера с болида, повороты пролетают почти нереально быстро. Я уже понимаю, где он рискнул, где сэкономил, где выиграл время. И вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь — не широко, не показно, а так, по-тихому, для себя.
— Он был очень чистый, — говорит инженер. — Почти без ошибок.
Я киваю, будто это само собой разумеется.
В наушниках снова его голос — короткий, сосредоточенный:
— Машина норм. Есть над чем поработать, но темп есть.
Он заезжает в боксы. Камеры следуют за болиду, механики уже готовы. Я вижу, как он снимает шлем — волосы взъерошенные, лицо серьёзное.
Мы всё сидим в хоспиталити. Перерыв. Вокруг спокойные голоса, чашки, кто-то смеётся, кто-то спорит о настройках машины. А у меня в руках телефон, и экран будто пульсирует.
Сторис уже не просто разлетелась — её разобрали по кадрам.
Я открываю одно из отмеченных фото. То самое: он держит меня на руках, я смеюсь, прижавшись к нему, свет из окна ложится мягко, почти красиво. И только если смотреть внимательно...в самом углу кадра, у кровати — эта чёртова упаковка от презерватива.
Фан-аккаунты уже всё заметили.
Кто-то обвёл её аккуратным кружком.
Кто-то увеличил угол. Подписи под фото идут одна за другой:
«Они реально ничего не скрывают.»
«Ладно, это уже не просто мило.»
«Самая откровенная пара паддока.»
«Вот это химия.»
Ни злости. Ни хейта. Только это почти восторженное: ох, реально...
Мне становится жарко от стыда — не потому что что-то «плохое», а потому что это... слишком личное. Слишком наше.
Телефон вибрирует.
Ви.
«УХ ТЫ.»
«Ты, конечно, смелая.»
«Я думала, это будет просто милое фото... а тут прям 🔥»
«Самая горячая пара, говорю тебе😏.»
Я невольно улыбаюсь и одновременно закрываю лицо ладонью.
— Чёрт... — выдыхаю почти беззвучно.
Я поднимаю взгляд на него. Он сразу чувствует, что что-то происходит.
— Что там? — спрашивает спокойно.
Я молча поворачиваю экран к нему, показываю фото. Он смотрит. Замечает угол. Видит отметки, кружок, комментарии.
Секунда тишины.
Он усмехается — немного смущённо, не напряжённо. Просто спокойно.
— Ну... — произносит он, чуть наклоняясь ко мне. — По-моему, они правы. Мы правда ничего не скрываем.
Я смотрю на него, всё ещё красная.
— Это...немного слишком публично.
— Возможно, — говорит он тихо. — Но это мы.
Я смотрю на него сбоку. Он сидит спокойно, расслабленно, будто ничего особенного не произошло. Будто весь этот интернет-шум — просто фон.
— А если я удалю фото? — спрашиваю я наконец, тихо. Без упрёка. Просто вопрос.
Он не отвечает сразу.
Сначала смотрит на меня — внимательно, будто проверяет, почему я это спросила. Потом переводит взгляд куда-то в сторону, на людей, на экраны, и только потом снова возвращается ко мне.
— Хочешь — удали, — говорит он ровно. — Это твой аккаунт.
Я моргаю. Честно, я ожидала чего угодно — шутки, лёгкого протеста, фразы про «пусть все видят». Но не этого спокойствия.
— Тебя это не смущает? — уточняю я.
Он слегка наклоняется ближе, чтобы никто вокруг не слышал.
— Меня смущает только одно, — говорит тихо. — Если тебе из-за этого некомфортно.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то медленно отпускает.
— Это не про стыд, — признаюсь я. — Просто... слишком личное стало вдруг очень публичным.
Он кивает, принимая это без споров.
— Тогда сделай так, как тебе лучше, — отвечает он. — Фото ничего не меняет.
Я улыбаюсь, уже совсем иначе. Не неловко — спокойно.
— Ты иногда уж слишком взрослый для своего возраста, — говорю я.
Он хмыкает.
— А ты иногда слишком много думаешь.