17
Начинается вторая практика.
И это чувствуется ещё до того, как он садится в болид.
Оскар просто не подходит.
Не кладёт руку на талию. Не наклоняется ближе, не спрашивает, как я. Даже взгляд — мимолётный, рабочий, будто я часть фона, а не человек, который был рядом ещё утром.
Я сначала думаю, что он подойдёт позже. Что это секунда, две — и всё будет как обычно.
Но нет.
Он надевает шлем, перебрасывается парой слов с инженерами и идёт к болиду. Всё чётко, быстро, без лишнего.
Я остаюсь у экрана.
В болиде он — обычный Оскар. Абсолютно.
Ровный, собранный, уверенный. Никакой нервозности, никаких ошибок. Радио спокойное, ответы короткие, по делу. Он едет так, как всегда едет он.
Если смотреть со стороны — идеальный уик-энд.
Только я будто выпала из кадра.
Практика заканчивается. Машина возвращается в боксы. Он снимает шлем, разговаривает с командой, кивает, слушает, улыбается кому-то из инженеров.
Но не мне.
Он проходит мимо. Не демонстративно, не грубо — просто...мимо. Как будто между нами заранее обозначена дистанция.
Я стою на месте и чувствую странную пустоту. Обиду. И именно это ощущение — когда ты не понимаешь, что изменилось, но точно знаешь, что изменилось.
Он занят. Он в обсуждениях. Он с командой.
И ни одного жеста, ни одного касания, ни одного тихого «всё ок».
Я ловлю себя на мысли, что мне неловко. Будто я не знаю, где мне быть и как себя вести. Камеры, люди, фанаты — всё это вдруг начинает давить сильнее, чем раньше.
Интервью тянутся бесконечно долго.
Я сначала стараюсь быть терпеливой. Стою в стороне, опираюсь на стол, смотрю, как он отвечает на вопросы — спокойно, уверенно, с той самой профессиональной улыбкой, которую я уже начинаю узнавать. Вокруг него камеры, микрофоны, люди, которые говорят быстро и громко, будто боятся не успеть задать что-то важное.
А я просто жду.
Минуты складываются в десятки минут. Я несколько раз проверяю телефон, потом снова убираю его в сумку. Сажусь, встаю, снова сажусь. Ноги начинают уставать, плечи — тоже. Не физически даже, а как-то внутри.
В одном из интервью ведущий вдруг говорит:
— Поздравляем, Оскар. У вас, как мы видим, отличная поддержка здесь, на уик-энде.
Он на секунду теряется взглядом — и я почти уверена, что он смотрит в мою сторону. Уголки губ приподнимаются, совсем немного, но искренне.
— Да, — отвечает он. — Это приятно.
Всего секунда. Одна улыбка. И снова — рабочее лицо, следующий вопрос, другой микрофон.
А время идёт.
Интервью сменяют друг друга. Он переходит с одного места на другое, снова и снова повторяя похожие ответы. Я всё ещё жду, но уже чувствую, как усталость медленно накрывает. Не от шума. От ожидания.
Я понимаю, что он не делает ничего плохого. Он не грубит, не игнорирует нарочно. Он просто... там.
Но мне всё труднее не чувствовать себя лишней.
Когда очередное интервью заканчивается, я ловлю себя на мысли, что больше всего на свете хочу не объятий и не слов — а просто чтобы он подошёл и сказал: «Прости, что так долго.»
Он появляется рядом неожиданно — будто просто материализуется из шума, камер и людей.
— Всё, — говорит спокойно. — Поехали.
Будто ничего не произошло. Будто эти часы ожидания — просто фон.
Я киваю, не глядя на него, и иду вперёд. Он открывает дверь машины, ждёт, пока я сяду, сам садится рядом. Дверь закрывается, шум паддока остаётся снаружи — и внутри становится слишком тихо.
Я отворачиваюсь к окну сразу же.
Город проносится мимо, отражается в стекле, а внутри всё сжато. Он молчит пару минут, будто даёт мне остыть. Потом всё-таки говорит:
— Ты устала?
Я коротко выдыхаю.
— Нет.
Он понимает, что это неправда. Поворачивается ко мне, чуть наклоняется.
— Что не так?
Я даже не смотрю на него.
— Ничего, — отвечаю резко. — Всё прекрасно. Ты занят, ты работаешь, я просто...декорация на фоне.
Он хмурится.
— Это не так.
Я поворачиваюсь к нему наконец — и в голосе уже нет ни мягкости, ни терпения.
— Ты даже не подошёл. Ни разу. Ни до практики, ни после. Я стояла там часами, Оскар. Часами.
Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я перебиваю:
— И не надо сейчас объяснять. Правда. У меня нет желания это обсуждать.
Он осторожно кладёт руку мне на колено.
Я тут же убираю её.
— Не трогай, — говорю холодно. — Просто...отвали, ладно?
Слово повисает в воздухе тяжело. Даже мне самой от него становится неприятно.
Машина едет дальше. Он откидывается на спинку сиденья, сжимает челюсть, смотрит прямо перед собой.
— Если ты думаешь, что я это делал специально... — начинает он.
— Я думаю, что ты выбрал, — перебиваю я. — И всё.
Мы поднимаемся в номер почти молча.
Дверь закрывается за нами глухо, будто отрезая всё, что было снаружи — паддок, камеры, людей, шум. Остаётся только тишина и слишком много воздуха между нами.
Я сразу иду вглубь номера. Снимаю пропуск, кладу его на стол чуть резче, чем нужно. Скидываю обувь и прохожу к окну, спиной к нему. Даже не пытаюсь сделать вид, что всё нормально.
Он стоит у двери пару секунд, потом всё-таки проходит дальше.
— Софи... — начинает он тихо.
Я не оборачиваюсь.
— Я не хочу разговаривать, — говорю сразу.
Он замирает. Я чувствую это даже не глядя.
— Нам всё равно придётся, — отвечает он после паузы.
— Не сейчас, — отрезаю я. — И не сегодня.
Я слышу, как он выдыхает. Как снимает толстовку, кладёт её куда-то, но не подходит ближе. Он понимает, что любое движение сейчас будет лишним.
— Хорошо, — говорит он наконец.
Я ничего не отвечаю.
Он уходит в ванную, закрывает дверь. Шум воды начинает заполнять номер, и только тогда я позволяю себе закрыть глаза.
Он выходит из ванной тихо, почти неслышно. Волосы ещё влажные, футболка свежая, движения аккуратные — будто он старается не занять лишнего пространства. Я чувствую это, даже не глядя. Он проходит к окну, берёт телефон, что-то проверяет, но не говорит ни слова.
Я жду пару секунд. Потом встаю и иду в ванную.
Закрываю дверь.
И вот там — всё накрывает.
Я включаю воду, просто чтобы был звук. Сажусь на край ванны и смотрю в одну точку. Обидно не громко, не со слезами навзрыд — а тихо, глубоко, где-то под рёбрами. Так обидно бывает, когда не кричат и не ругаются, а просто не замечают.
Я умываюсь медленно, слишком медленно. Провожу водой по лицу, по шее, будто это может смыть это чувство — что я была рядом, но не с ним. Смотрю на себя в зеркало и думаю, что выгляжу нормально. Даже хорошо. И от этого ещё страннее.
Время тянется. Я знаю, что задерживаюсь дольше, чем обычно. Знаю, что он это тоже понимает. Но выходить не хочется. Здесь, в маленькой ванной, хотя бы никто ничего не ждёт.
Я выключаю воду. Опираюсь ладонями о раковину. Глубоко вдыхаю.
Когда я наконец открываю дверь и выхожу, он уже сидит на краю кровати. Телефон отложен. Он смотрит в мою сторону сразу — внимательно, без давления.
— Ты долго, — говорит он спокойно. Не упрёк.
— Я знаю, — отвечаю я так же спокойно и прохожу мимо, не останавливаясь.
Утро начинается серо.
Не красиво. Не кинематографично. Просто — дождь за окном, плотный, ровный, будто небо решило окончательно прижать город к земле. Я просыпаюсь раньше него и какое-то время просто лежу, глядя в потолок. Внутри пусто и тяжело одновременно.
Мне не хочется вставать. Мне не хочется одеваться. И уж точно — мне не хочется ехать с ним.
Я всё-таки поднимаюсь, надеваю худи, собираю волосы в небрежный хвост. Кофе даже не трогаю. Он выходит из ванной позже, уже в командной форме, с этим усталым лицом, которое бывает у него перед важными днями.
Мы молчим почти до самого выхода.
У двери я останавливаюсь.
— Скажи честно, — говорю я, не оборачиваясь. — Мне обязательно ехать с тобой?
Он замирает.
— Что? — резко. — В каком смысле?
Я поворачиваюсь к нему. Голос ровный, но внутри всё дрожит.
— В прямом. Если это неудобно, если это мешает, если ты хочешь побыть один — скажи. Я не маленькая.
Он смотрит на меня так, будто я только что сказала что-то совершенно нелепое.
— Ты сейчас издеваешься? — спрашивает он, и в голосе слышно раздражение, усталость, всё сразу.
— Нет, — отвечаю я тихо. — Я просто не понимаю, зачем я там.
Он проводит рукой по лицу, выдыхает.
— София, я еду работать. Это гран-при. Я не могу каждые пять минут...
— Я не просила «каждые пять минут», — перебиваю я. — Я просто хотела не чувствовать себя лишней.
Тишина снова падает между нами. За окном дождь усиливается, капли стучат по стеклу громче.
Он смотрит на меня долго. Потом отворачивается, берёт ключи.
— Делай как хочешь, — говорит наконец. — Я не собираюсь тебя выгонять. Но и устраивать драму с утра — тоже.
Это больнее, чем если бы он накричал.
Я опускаю взгляд, сжимаю пальцы в рукавах худи.
— Понятно, — говорю я.
В машине всё так же тихо. Эта тишина уже не спокойная — натянутая, злая, будто одно неверное слово может всё окончательно сломать.
Я смотрю в окно, считаю капли дождя на стекле, пытаюсь не сказать лишнего. Но он говорит первым.
— Ты вообще понимаешь, как ты себя ведёшь? — голос ровный, но в нём слишком много сдерживаемого раздражения.
Я медленно поворачиваюсь к нему.
— А ты понимаешь, как ты меня вчера оставил одну? — спрашиваю я. — Часами.
Он усмехается. Коротко. Неприятно.
— Я был на работе, — отвечает он жёстко. — А не развлекал тебя.
Это больно. Но ещё не самое.
— Если тебе так плохо рядом со мной в уик-энд гонки, — продолжает он, не глядя на меня, — может, тебе вообще не стоило ехать.
Я замираю.
— Что?
Он наконец смотрит на меня. И произносит это имя — полностью, отчётливо, без тепла:
— София, это Формула-1. Здесь никто никому ничего не должен. Ни внимания, ни нежностей, ни постоянных объяснений.
Слово режет сильнее, чем фраза.
— Не называй меня так, — тихо говорю я.
— А как мне тебя называть, — отвечает он холодно, — если ты устраиваешь сцены из-за того, что я делаю свою работу?
Я чувствую, как внутри всё сжимается. Горло перехватывает, но я не позволяю себе заплакать.
— Значит, вот как ты это видишь, — говорю я медленно. — «Сцены».
Он пожимает плечами.
— А как ещё? — бросает он. — Ты либо принимаешь это, либо нет.
— Прекрасно, — вырывается у меня. — Значит, либо я «принимаю», либо мне здесь не место.
— Я этого не говорил, — резко отвечает он.
— Ты именно это и сказал, — голос у меня уже дрожит. — Просто другими словами. Удобными для тебя.
— Ты слышишь только то, что хочешь, — повышает он голос. — Я не могу подстраиваться под твои эмоции каждую минуту, София!
Снова это имя. Как пощёчина.
— Перестань так меня называть! — почти срываюсь я. — Ты делаешь это специально!
— Потому что ты ведёшь себя не как Софи, — отрезает он. — А как человек, который не понимает, где находится!
Слеза всё-таки вырывается. Одна. Глупая. Я быстро смахиваю её, но он замечает. На секунду — буквально на одну — в его взгляде мелькает что-то похожее на сожаление.
— Чёрт... — начинает он, уже тише.
Но поздно.
Машина замедляется. Парковка. Уже видно людей, зонты, суету паддока под дождём.
Мы одновременно замолкаем, будто по негласному договору. Слова закончились. Воздух — тоже.
Я тянусь к сумке, достаю очки и надеваю их, пряча взгляд, слёзы, всё сразу. Он глушит двигатель, но не выходит сразу.
— Софи... — уже иначе. Тише.
Я открываю дверь.
— Потом, — говорю коротко, не глядя на него.
Дождь тут же ударяет в лицо. Я выхожу из машины, закрываю дверь чуть резче, чем нужно, и иду вперёд.
Дождь льёт плотной стеной.
Мы выходим из машины почти одновременно. Он догоняет меня через пару шагов, раскрывает зонт и держит его так, чтобы вода не попадала мне на плечи. Жест привычный. Почти автоматический. И от этого только сложнее.
Мы идём рядом — не вместе.
Он не касается меня, не тянется за рукой, не пытается приблизиться. Просто держит зонт ровно над нами, будто это единственное, что сейчас ещё можно сделать правильно.
Я чувствую его присутствие каждой клеткой — шаг в шаг, плечо рядом, тепло. И одновременно — расстояние. Такое, что его не измерить сантиметрами.
Мы заходим под навес у боксов. Он закрывает зонт, стряхивает с него воду. Несколько секунд мы просто стоим рядом, не глядя друг на друга.
— Ты промокла? — спрашивает он наконец, тихо.
— Нет, — отвечаю я так же тихо.
Он кивает. Больше ничего не говорит.
Мы входим в бокс. Шум сразу накрывает: голоса, инструменты, экраны, движение. Мир возвращается к своему ритму, будто ничего не произошло.
Оскар уходит почти сразу.
Без слов, без жестов — просто растворяется в боксе, среди людей, экранов и движения. Я даже не успеваю понять, в какой момент его больше нет рядом. Только что он держал зонт, шёл шаг в шаг — и вот уже между нами снова пустота.
Я делаю пару шагов вперёд, стараясь не выглядеть потерянной, и почти сразу в кого-то врезаюсь.
— Ой! — раздаётся бодро и слишком весело для этого дождливого утра.
Я поднимаю взгляд — и, конечно, это Ландо Норрис.
Он выглядит...довольным. Чересчур. Ярким. Улыбка широкая, глаза блестят, будто у него сегодня вообще нет ни одной проблемы в жизни.
— Вау, — тянет он, оглядывая меня. — Ты выглядишь так, будто сейчас либо убьёшь кого-нибудь, либо расплачешься. Очень сильный вайб.
— Доброе утро, — сухо отвечаю я.
— Оно точно доброе, — кивает он с энтузиазмом. — По крайней мере, для меня.
Он чуть наклоняется, понижая голос:
— Ты чего такая...грозовая? Погода или пилот?
Я смотрю на него пару секунд, решая, хочу ли вообще что-то говорить. Ландо, будто почувствовав границу, поднимает руки в защитном жесте.
— Ладно-ладно, молчу. Но если что — он улыбается ещё шире, — я сегодня в отличном настроении. Могу поделиться.
— Не сомневаюсь, — отвечаю я и пытаюсь пройти мимо.
— Эй, — окликает он мягче. — Софи.
Я останавливаюсь.
— Просто... — он пожимает плечами, уже без шуток. — Не принимай всё на свой счёт. Он в такие дни бывает...сложным.
— Я заметила, — говорю я тихо.
Ландо кивает, будто подтверждая что-то своё, и снова надевает эту свою лёгкую, почти солнечную улыбку.
— Если что, — добавляет он, — ты тут не лишняя. Никогда.
Он подмигивает и уходит дальше, всё так же довольный, будто этот уик-энд для него складывается идеально.
Третья практика начинается под дождём.
Настоящим — тяжёлым, вязким, когда трасса блестит, как зеркало, а каждое движение требует вдвое больше точности. Машины выходят осторожно, одна за другой, и первые круги больше похожи на прощупывание, чем на попытку показать время.
Но у него всё идёт.
Я вижу это почти сразу — не по цифрам, а по тому, как болид держится на трассе. Чисто. Спокойно. Без суеты. Он едет так, будто дождь — не помеха, а часть плана.
— Хороший темп, — говорят в наушниках. — Очень стабильный.
Круг за кругом. Без ошибок. Без лишних движений. Вода летит из-под колёс, камеры ловят брызги, но он остаётся собранным, как будто внутри него всё уже давно решено.
Экран обновляется.
Вторая строчка.
— Он второй, — звучит рядом. — Отличный результат для таких условий.
Я выдыхаю, только сейчас замечая, что всё это время держала дыхание. Сердце бьётся быстрее, чем нужно, но уже не от тревоги — от гордости. Несмотря ни на что. Несмотря на дождь. Несмотря на нас.
Он заезжает в боксы. Снимает шлем. Лицо сосредоточенное, но спокойное. Люди вокруг довольны, кто-то кивает, кто-то хлопает по плечу.
Когда практика заканчивается, я вдруг понимаю одну простую вещь: я не знаю, куда идти.
Вокруг движение — кто-то уходит, кто-то в инженерную комнату, кто-то к экранам. Все выглядят так, будто у них есть чёткий маршрут. А я остаюсь стоять на месте, с пропуском на груди и ощущением, что выпала из системы.
Я делаю шаг вперёд, потом останавливаюсь. Слишком много людей, слишком много шума, и ни одного знакомого ориентира.
— Ты потерялась, — раздаётся рядом уверенно и слишком бодро.
Я даже не удивляюсь.
Ландо стоит рядом, уже без шлема, с растрёпанными волосами и довольным выражением лица — будто дождь, практика и весь этот хаос его только развлекают.
— Немного, — признаюсь я честно.
Он смотрит на меня пару секунд, потом кивает, как будто всё понял без слов.
— Пойдём со мной.
— Куда? — спрашиваю я.
— Пока просто подальше отсюда, — усмехается он. — А там разберёмся.
И, не дожидаясь ответа, легко берёт меня за локоть — не тянет резко, просто направляет. Жест уверенный, но не навязчивый. Как будто он делает это каждый день.
Мы идём через боксы, мимо людей, экранов, луж на полу. Ландо здоровается со всеми подряд, бросает короткие шутки, и рядом с ним вдруг становится... легче. Шум уже не давит так сильно.
— Он сейчас весь в работе, — говорит он вдруг, не глядя на меня. — Не принимай это близко. В дождевые уик-энды он вообще уходит в себя.
— Я стараюсь, — отвечаю я.
— Это видно, — кивает он. — Но иногда полезно просто... переждать.
Мы заходим под навес, где чуть тише. Он отпускает мою руку и оборачивается ко мне.
— Посидишь тут со мной, окей? Пока всё уляжется.
Я смотрю на него и впервые за утро чувствую, что меня не нужно никуда вписывать — мне просто дали место.
— Спасибо, — говорю я тихо.
Ландо улыбается — уже не так широко, но по-настоящему.
— Всегда пожалуйста. Иногда я — лучший навигатор в этом хаосе.
С Ландо рядом сразу становится громче.
Он говорит много, быстро, с интонациями, которые скачут туда-сюда, будто он вообще не умеет быть серьёзным дольше десяти секунд. Шутит про дождь, про трассу, про то, что его волосы в такую погоду живут своей жизнью. Машет кому-то рукой, переговаривается через плечо, смеётся так, что люди рядом тоже начинают улыбаться.
— Слушай, — говорит он, наклоняясь ко мне, — если честно, дождевые уик-энды — лучшие. Все либо нервничают, либо сходят с ума. Я выбираю второе.
— Это заметно, — отвечаю я и ловлю себя на том, что улыбаюсь впервые за долгое время.
Он замечает это сразу.
— О, вот так лучше, — удовлетворённо кивает. — А то ты выглядела так, будто сейчас расплачешься или укусишь кого-нибудь. А может и то, и другое.
— Очень поддержал, — фыркаю я.
— Всегда пожалуйста, — смеётся он. — Я вообще терапия на колёсах. Бесплатная.
— Кстати, — вдруг говорит он, понижая голос, но с той же улыбкой, — если что... ты тут своя. Не забывай.
Я смотрю на него и понимаю, что он говорит это не для галочки. Просто так. По-человечески.
— Спасибо, — отвечаю я.
Он подмигивает.
— Всегда рад быть полезным. А теперь пойдём, я покажу тебе место, где делают лучший кофе во всём паддоке. Это, между прочим, жизненно важно.
Мы берём кофе — горячий, крепкий, именно такой, какой нужен в дождливый день. Пар от стакана поднимается вверх, и я наконец чувствую, как внутри становится теплее. Не из-за кофе — из-за того, что рядом кто-то живой и шумный.
Ландо делает первый глоток и довольно вздыхает.
— Вот, — говорит он с видом знатока. — Лучший кофе в паддоке. Секретное место. Если кому расскажешь — я всё отрицать буду.
— Обещаю, — улыбаюсь я. — Никому.
Он смотрит на меня внимательно, потом вдруг оживляется ещё больше, будто ему в голову пришла отличная мысль.
— Слушай, а ты вообще тусовщица? — спрашивает он без всякого подтекста, просто из любопытства.
— Иногда, — пожимаю плечами я. — Зависит от настроения.
— О-о-о, — тянет он с улыбкой. — Это вообще прекрасно.
Я приподнимаю бровь.
— В каком смысле?
— В самом лучшем, — смеётся он. — Потому что я обожаю тусовки. Прямо обожаю. Особенно когда могу быть диджеем.
— Ты диджей? — удивляюсь я.
— Конечно, — говорит он так, будто это очевидно. — Ну ладно, не профессиональный. Но поверь, когда я за пультом — людям либо очень весело, либо очень громко. Обычно и то и другое.
Я смеюсь — легко, без напряжения.
— Не представляю тебя серьёзным диджеем.
— А я и не серьёзный, — подмигивает он. — Зато харизматичный.
Он делает ещё глоток кофе, раскачивается на месте и добавляет уже тише, но всё с той же улыбкой:
— После гонок иногда самое лучшее — это просто выключить мозг. Музыка, люди, свет. Без таймингов, без давления. Просто... жить.
Я киваю. И впервые за этот день думаю, что, возможно, после всего этого уик-энда жизнь действительно не заканчивается на трассе.
— Если что, — добавляет он небрежно, — я всегда знаю, где и когда что-то происходит.
Я улыбаюсь, глядя в свой стакан.