18
Время вдруг начинает поджимать — не резко, а давяще. Как будто воздух вокруг становится плотнее.
Ландо бросает взгляд на часы, потом на большие экраны с таймингами, и его привычная лёгкость на секунду сменяется собранностью.
— Так, — говорит он, делая последний глоток кофе. — Квалификация скоро. Сейчас здесь всё начнёт шевелиться.
Вокруг и правда становится шумнее: кто-то проходит быстрым шагом, кто-то уже в наушниках, кто-то спорит у экранов. Паддок будто переключается в другой режим — напряжённый, сосредоточенный.
— Ты как? — спрашивает он, уже тише. — Держишься?
Я пожимаю плечами.
— Наверное.
Он хмыкает, но без шутки.
— Это нормально. Квали — всегда странные. Даже если ты не в машине.
Мы идём вместе в сторону боксов. Он шагает уверенно, привычно, иногда кивает знакомым. В какой-то момент он чуть замедляется, чтобы я не отставала.
— Если вдруг станет слишком... — он делает неопределённый жест рукой, — просто скажи.
Я киваю. Это неожиданно заботливо.
У боксов уже суета. Инженеры, механики, планшеты, разговоры на полголоса. Я машинально ищу взглядом Оскара — и вижу его издалека. Он уже в своём мире: сосредоточенный, собранный, будто вокруг никого нет.
Ландо тоже смотрит туда, потом снова на меня.
— Он сейчас не специально, — говорит он спокойно, без оправданий. — Просто режим.
Я ничего не отвечаю. И, наверное, это лучший ответ.
— Ладно, — улыбается он уже по-своему, чуть шире. — Мне пора. Если что — я рядом. Ну, настолько рядом, насколько можно в этот цирк.
Он подмигивает, разворачивается и уходит к своей команде — уже другой, рабочий, почти недосягаемый.
Я остаюсь у экранов, надеваю наушники, и голос инженера заполняет уши.
Квалификация начинается резко — без раскачки, без права на лишнюю мысль.
Я стою у экранов, в наушниках, и впервые за весь день забываю о себе. О погоде. О ссоре. О том, что между нами повисло что-то тяжёлое и недосказанное. Есть только трасса, цифры, сектора и его имя в тайминге.
Первый выезд — уверенный. Второй — ещё лучше.
— Purple, purple, purple... — доносится в уши, и у меня перехватывает дыхание.
Я ловлю себя на том, что сжимаю руки в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Экран обновляется — и на долю секунды во всём боксе будто становится тише.
Оскар Пиастри — P1.
Первый.
Кто-то рядом радостно выдыхает, кто-то хлопает по столу, кто-то уже тянется к рации. Я слышу шум, голоса, поздравления — но всё это как сквозь воду.
Я просто смотрю на цифру «1» напротив его имени.
И вдруг понимаю, что улыбаюсь. По-настоящему. Широко. Так, как давно не улыбалась.
Он возвращается в боксы, снимает шлем, и в этот момент камеры ловят его лицо — сосредоточенное, немного удивлённое, но спокойное. Как будто он знал, что может. Как будто просто сделал свою работу идеально.
Интервью снова тянутся бесконечно.
Одно за другим — будто по кругу. Те же лица, те же микрофоны, те же интонации. Вопросы меняются формулировками, но смысл остаётся прежним: как ощущения, ожидал ли, что значит дождь, насколько комфортна машина, давление, борьба, шансы завтра.
Я стою в стороне, прислонившись к холодной перегородке, и смотрю, как он снова и снова собирается внутри, отвечает ровно, сдержанно, без лишних эмоций. Улыбка — вежливая. Взгляд — сосредоточенный. Ни одного лишнего движения.
Время тянется мучительно медленно.
Ноги начинают ныть, плечи — уставать. В наушниках давно тишина, но я их не снимаю — будто это мой маленький щит от всего происходящего. Я ловлю себя на том, что машинально проверяю телефон, хотя знаю: он не напишет, пока всё не закончится.
— Congratulations, Oscar, P1 today, — снова и снова.
— Настолько ты уверен в завтрашнем дне?
Он отвечает спокойно. Чётко. Как всегда.
В какой-то момент журналист — слишком самодовольный, слишком громкий — бросает фразу:
— Должно быть, приятно иметь такую... видимую поддержку в эти выходные.
Он на секунду замирает. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно для камеры, но я вижу.
Потом короткая улыбка.
— Да, хорошо чувствовать поддержку.
И всё. Ни слова больше.
Интервью продолжаются. Минуты складываются в часы. Я устала ждать, устала стоять, устала быть «рядом, но не рядом». Внутри всё снова начинает сжиматься — знакомое чувство, неприятное, липкое.
Когда он наконец выходит из плотного кольца людей, уже почти темно. Он выглядит выжатым — не физически, а морально. Как будто всё это время держал себя на контроле и только сейчас позволил плечам чуть опуститься.
Он подходит.
— Пойдём, — говорит коротко.
Ни извинений. Ни объяснений. Просто факт.
Я молча разворачиваюсь и иду рядом. В машине я сразу отворачиваюсь к окну. Желания разговаривать — ноль. Сил — ещё меньше.
— Ты в порядке? — спрашивает он через пару минут.
— Нет, — отвечаю честно, не глядя на него. — И разговаривать тоже не хочу. Так что... отстань.
В машине всё то же утреннее напряжение — липкое, раздражающее. Дождь стучит по лобовому стеклу, дворники скрипят слишком громко, как будто специально.
Оскар не смотрит на меня, когда говорит. Голос ровный, почти холодный.
— Судя по всему, Ландо сегодня был...очень доволен.
Без улыбки. Без шутки. Даже без намёка на иронию — просто сухая фраза, брошенная в пространство.
Я медленно поворачиваю голову к нему.
— Ага, — отвечаю я лениво, с тем самым утренним сарказмом, когда сил нет даже злиться. — Лучший день его жизни. Кофе, дождь и я в плохом настроении. Мечта, не иначе.
Он чуть сжимает руль.
— Я не об этом.
— А о чём ты? — я фыркаю и снова смотрю в окно. — О том, что я не сидела на месте и не ждала тебя, как потерянная сумка?
Он выдыхает резко.
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.
— Нет, — отвечаю сразу. — Я прекрасно понимаю только одно: у меня нет ни малейшего желания разбираться в твоих намёках. Особенно сегодня. Особенно утром. Особенно после всего.
Машина притормаживает. Он бросает на меня короткий взгляд — уставший, раздражённый.
— Ты могла бы не бегать с ним по всему паддоку.
— А ты мог бы не исчезать, — отрезаю я. — Но, видишь ли, мы оба выбрали свои приоритеты.
Тишина становится плотнее.
— Ты злишься, — говорит он глухо.
— Конечно злюсь, — я усмехаюсь, но без радости. — У меня болит всё тело, идёт дождь, ты с утра как стена, а теперь ещё и претензии за то, что я не стояла в углу.
Он молчит.
— И если тебе так важно знать, — добавляю я холодно, — никакого удовольствия мне это общение не доставляло. Ни с Ландо, ни вообще. Так что можешь выдохнуть.
Он кивает один раз. Резко.
— Принял.
Он молчит почти минуту. Машина снова трогается, поворот, ещё один. Потом он всё-таки говорит — тихо, будто через силу.
— Извини. Я не должен был так...реагировать. Это было лишнее.
Я даже не поворачиваюсь к нему.
Усталость наваливается сразу всем телом — не та, после которой хочется спать, а та, от которой внутри пусто. Слова цепляются одно за другое, но мне уже не хочется разбирать их, понимать, принимать.
— Оскар, — говорю я ровно, без крика. — Пожалуйста. Не сейчас.
Он бросает взгляд в мою сторону.
— Я просто хотел —
— Нет, — перебиваю я. — Ты хотел — вчера. Или позавчера. Или в любой из тех моментов, когда ты мог подойти, коснуться, сказать что-нибудь нормальное. А сейчас...сейчас мне всё равно.
Он сжимает челюсть.
— Я правда пытаюсь всё исправить.
Я наконец смотрю на него. Усталые глаза, напряжённое лицо, этот его вид «я держу всё под контролем», который сейчас выглядит просто фальшиво.
— Тогда сделай одолжение, — говорю я холодно. — Засунь свои исправления куда подальше и просто дай мне доехать до отеля в тишине.
Он замирает.
И это, пожалуй, единственное правильное, что он делает за этот день.
Мы доезжаем до отеля уже в сумерках. Дождь наконец стих, но воздух всё ещё тяжёлый, влажный, липкий — как это напряжение между нами. Машина останавливается, и в салоне снова повисает тишина.
Я открываю дверь сразу, не дожидаясь его.
В лифте мы стоим по разные стороны, будто случайные знакомые. Я смотрю на отражение в зеркале: бледная, уставшая, губы сжаты. Хочу есть — по-настоящему, до пустоты в желудке. И это сейчас единственное простое, понятное желание за весь день.
Номер встречает нас тем же идеальным беспорядком: сумки, куртки, его рюкзак у кресла. Я снимаю обувь, кидаю её в сторону и сразу иду к шкафу, достаю куртку.
— Ты куда? — его голос раздаётся слишком резко.
— Ужинать, — отвечаю, не оборачиваясь. — Я голодная.
Он хмурится, подходит ближе.
— Одна?
Я наконец поворачиваюсь к нему.
— А что? — спрашиваю спокойно. — Мне нужно разрешение?
— Нет, — быстро говорит он. — Просто... уже поздно. Мы можем заказать сюда.
— Я не хочу сюда, — отрезаю я. — Я хочу выйти. Поесть нормально. Без этого номера, без тишины, без...всего.
Он делает шаг ко мне, будто собирается сказать что-то ещё, но останавливается.
— Ты злишься, — говорит он тише.
Я усмехаюсь — коротко, без радости.
— Нет, Оскар. Я устала. И я хочу поесть. Это всё.
Я беру сумку, проверяю телефон, надеваю куртку.
— Я вернусь позже, — добавляю уже у двери. — Не жди.
Он смотрит на меня несколько секунд — так, будто хочет остановить, но не знает как.
Я открываю дверь первой.
И на этот раз — действительно ухожу одна.
К счастью, ресторан оказывается прямо в отеле.
Я спускаюсь всего на один этаж — мягкий свет, тёплое дерево, негромкая музыка. Здесь тихо, почти камерно. Не паддок, не камеры, не дождь, не ожидания. Просто люди, тарелки, бокалы. Обычная жизнь.
Я выбираю столик у окна. Снимаю толстовку, вешаю её на спинку стула и только сейчас чувствую, как дрожат пальцы — не от холода, от всего сразу. От усталости. От злости. От того, что день был слишком длинным.
Официант подходит быстро. Я заказываю не раздумывая — пасту, воду, позже, возможно, вино. Хочу есть так, будто весь день бежала и не останавливалась.
Пока жду, смотрю в окно. Дождь снова начинается — мелкий, упрямый. Огни трассы где-то вдали отражаются в мокром асфальте. И в голове всё крутится одно и то же: как так получилось, что мы рядом, но будто на разных континентах?
Телефон лежит экраном вниз. Я не переворачиваю его. Не сейчас.
Еда появляется быстро. Первый глоток воды — и будто немного отпускает. Я ем медленно, осознанно, как будто возвращаю себя в тело. Здесь и сейчас. Без мыслей о квалификации, интервью, взглядах, ревности.
И именно в этот момент я чувствую — не вижу, не слышу, а именно чувствую — что за моей спиной кто-то остановился.
— Ты правда решила ужинать без меня? — тихо спрашивает знакомый голос.
Я не оборачиваюсь сразу. Делаю ещё один укус, спокойно кладу вилку.
— Я сказала, что иду есть, — отвечаю ровно. — Я ем.
Он стоит рядом. Не садится. Ждёт.
— Можно? — спрашивает он после паузы, указывая на стул напротив.
Я наконец поднимаю на него взгляд. Он выглядит уставшим. Очень. Не злым — напряжённым, собранным до предела.
Я пожимаю плечами.
— Это ресторан. Свободная страна.
Он садится. Между нами — стол, свеча, расстояние, которое сегодня ощущается особенно чётко.
Несколько секунд мы молчим. Шум зала глушит всё лишнее.
— Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя лишней, — говорит он наконец.
Я усмехаюсь — без яда, просто устало.
— Я не чувствовала себя лишней, Оскар. Я чувствовала себя невидимой.
Он опускает взгляд. Проводит рукой по столу, будто собирая мысли.
— В дни вроде этого... — начинает он и замолкает.
— В дни вроде этого ты закрываешься, — заканчиваю я за него. — А я остаюсь снаружи.
Я отодвигаю тарелку. Аппетит всё ещё есть, но важнее другое. Я выпрямляюсь, кладу ладони на стол — не как ультиматум, а как точку опоры.
— Мне нужны правила, — говорю я спокойно. Слишком спокойно, чтобы это было спонтанно.
Он сразу напрягается. Я вижу это по плечам, по тому, как он чуть откидывается на спинку стула.
— Правила? — переспрашивает. — Мы что, контракт подписываем?
— Не утрируй, — отвечаю я. — Я говорю о границах.
Он выдыхает сквозь зубы, смотрит в сторону, потом снова на меня.
— И какие же?
Я не тороплюсь. Даю словам лечь правильно.
— Первое. Если ты закрываешься — ты говоришь об этом. Не исчезаешь. Не делаешь вид, что меня нет.
— Второе. Если ты не можешь быть рядом — ты честно это говоришь. Без «потом», без пустых обещаний.
— И третье... — я делаю паузу. — Я не хочу быть «девушкой на фоне». Я либо с тобой, либо не в этой истории вообще.
Он усмехается, но в этой усмешке нет веселья.
— Ты понимаешь, где мы находимся? — спрашивает он. — Это Формула-1, София. Тут не всегда есть место для правил.
— Тогда не надо делать вид, что здесь есть место для отношений, — отвечаю я так же ровно.
Он резко проводит рукой по волосам.
— Ты просишь меня менять то, как я работаю.
— Нет, — я качаю головой. — Я прошу тебя менять то, как ты со мной.
Он молчит. Долго. Слишком долго, чтобы это было комфортно.
— А если я не смогу? — наконец спрашивает он. — Если в какой-то момент трасса всё равно будет важнее?
Я смотрю на него прямо.
— Тогда ты скажешь мне это заранее, — отвечаю я. — И я решу, готова ли я оставаться.
Он криво усмехается.
— Звучит как угроза.
— Это честность, — отвечаю я. — Ты сам говорил, что хочешь честно.
Он откидывается назад, смотрит в потолок, будто считает секунды.
— Мне это не нравится, — признаётся он. — Я не люблю, когда мне ставят условия.
— А я не люблю, когда меня любят по остаточному принципу, — говорю я тихо.
Он снова смотрит на меня. На этот раз — без защиты, без сарказма. Просто серьёзно.
— Ты жёсткая, — говорит он.
— Я уставшая, — отвечаю я. — И всё ещё здесь.
Я встаю первой.
Не резко — просто потому, что разговор меня вымотал больше, чем весь этот день. Отодвигаю стул, беру сумку.
— Если у тебя всё... — говорю я спокойно, но усталость уже слышна в голосе. — Я хочу в номер. Спать.
Он поднимает взгляд.
— Вот так просто?
— Да, — отвечаю я. — Мне сейчас не нужно продолжение спора. Мне нужен сон.
Он тоже встаёт. Платит за ужин, даже не глядя в счёт, и мы выходим в коридор отеля. Тишина между нами снова возвращается, но теперь она не колючая — скорее тяжёлая, как после долгого дня.
В лифте мы стоим рядом, почти касаясь плечами. Я смотрю в зеркало напротив, вижу нас отражением: такие близкие внешне и такие разные внутри этого момента.
— Соф... — начинает он.
Я поднимаю руку, не резко, просто останавливаю.
— Не сейчас, Оскар. Пожалуйста.
Он кивает. Без спора.
Когда дверь номера закрывается за нами, напряжение будто оседает. Я снимаю обувь, бросаю сумку на кресло, и только тогда позволяю себе выдохнуть по-настоящему.
— Я правда устала, — тихо добавляю я, уже не как правило, а как признание.
Он подходит ближе, но не трогает. Просто стоит рядом.
— Я понимаю, — говорит он.
Я иду к кровати, сажусь, притягивая плед. Мне не нужен сейчас разговор, не нужен разбор полётов. Мне нужен покой.
Я не сплю.
Лежу на боку и смотрю на его силуэт в полумраке номера. Сначала он сидит на краю кровати, листает что-то в телефоне, напряжённый, будто всё ещё внутри дня. Потом встаёт и уходит в ванную.
Дверь закрывается.
Сначала я не обращаю внимания. Просто слышу, как включается душ. Вода шумит ровно, долго... слишком долго. Я думаю: ладно, пусть, может, ему нужно просто прийти в себя.
Но проходит время.
Пять минут.
Десять.
Пятнадцать.
Шум воды то стихает, то снова усиливается. У меня внутри появляется странное ощущение — не тревога, не страх, а какое-то беспокойство, будто что-то не так.
Я переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок.
«Глупо», — говорю себе. Он взрослый человек. Он просто в душе.
Но тело всё равно не слушается.
Я сажусь на кровати, медленно спускаю ноги на пол. В номере тихо, только приглушённый шум воды за дверью ванной. Подхожу ближе, останавливаюсь, будто сомневаясь.
Прислушиваюсь.
Вода всё ещё льётся.
— Оскар?.. — тихо зову я, почти шёпотом.
Ответа нет.
Сердце неприятно сжимается. Я стучу по двери — аккуратно, не резко.
— Оскар?
Ничего.
Внутри что-то щёлкает: тревога, неожиданная и глупая, но слишком настоящая, чтобы её игнорировать.
Я медленно нажимаю на ручку.
Дверь открывается.
И первое, что я вижу — его отражение в зеркале.
Он стоит у раковины. Без футболки, с полотенцем на бёдрах, слегка наклонившись вперёд. В руке бритва, на коже ещё пена. Он просто...бреется. Спокойно. Сосредоточенно.
Он поднимает взгляд.
Наши глаза встречаются в зеркале.
И я вздрагиваю так резко, будто меня поймали на месте преступления.
— Чёрт... — вырывается у меня.
Он оборачивается сразу:
— София? Ты чего?
Я стою в дверях, с бешено бьющимся сердцем, сама не понимаю, почему так испугалась.
— Я... — выдыхаю. — Я думала...ты... ну... ты так долго...
Он смотрит на меня пару секунд, потом понимает.
— Я просто... — он слегка улыбается уголком губ. — Задумался. И бреюсь уже второй раз.
В голосе нет раздражения. Только усталость и что-то мягкое.
Я чувствую, как напряжение отпускает тело.
— Прости... — говорю тише. — Я... мне показалось, что что-то не так.
Он откладывает бритву, вытирает руки и делает шаг ко мне.
— Эй, — тихо. — Со мной всё в порядке.
Я стою всё ещё в дверях, глупо, неловко, будто пойманная на собственной тревоге.
— Ты просто пропал, — говорю честно. — И... я начала накручивать себя.
Он подходит ближе, останавливается совсем рядом, не прикасаясь, но так, что я чувствую его тепло.
— Я не пропадал, — говорит мягко. — Я здесь.
Я выдыхаю. Медленно, будто всё это время держала воздух в лёгких, даже не замечая.
Он действительно здесь. Живой, спокойный, настоящий. Никакой драмы, никакой беды — только мой собственный страх, накрученный тишиной и усталостью.
— Прости, — повторяю я уже спокойнее. — Я сама не знаю, что на меня нашло.
Он смотрит внимательно, чуть мягче, чем раньше, будто понимает больше, чем я успеваю сказать вслух.
— Всё нормально, — говорит он. — Правда.
Он берёт полотенце и набрасывает его на плечи, закрывает кран до конца, как будто подчёркивает: здесь больше нечего бояться. Потом снова смотрит на меня — уже не через зеркало, а прямо.
— Ты сегодня очень напряжённая, — тихо добавляет он. — Даже сильнее, чем днём.
Я пожимаю плечами.
— Просто накопилось. Гран-при, дорога, разговоры... и мы с тобой.
Он кивает, не споря.
— Я знаю, — говорит он после паузы. — И я не исчезал от тебя. Если вдруг тебе покажется — скажи. Не додумывай одна, ладно?
Эти слова ложатся неожиданно точно. Не как обещание, а как просьба.
— Ладно, — отвечаю я и сама удивляюсь, как легко это выходит.
Он делает шаг в сторону, освобождая проход.
— Я почти закончил. Иди ложись. Я сейчас приду.
Я разворачиваюсь, уже без той внутренней дрожи, что была минуту назад. Перед тем как выйти, оборачиваюсь ещё раз — он ловит мой взгляд и едва заметно улыбается.
Он выходит минут через пять.
Я слышу, как щёлкает выключатель в ванной, как его шаги становятся ближе, и матрас слегка прогибается, когда он ложится рядом. Он сначала берёт телефон — привычное движение, будто ему нужно за что-то зацепиться, прежде чем остаться просто здесь.
Экран мягко подсвечивает его лицо. Я лежу спиной к нему и чувствую это расстояние — не большое, но ощутимое. Не холодное, просто осторожное.
Несколько секунд — тишина.
Потом я поворачиваюсь. Не резко, не демонстративно. Просто потому, что больше не хочу смотреть в стену. Подвигаюсь ближе и, почти не задумываясь, кладу руку ему на грудь.
Он замирает.
Я прижимаюсь сильнее, утыкаясь лбом куда-то под его подбородок, и обнимаю — спокойно, по-настоящему, без слов.
Телефон опускается. Экран гаснет.
Он сначала колеблется — буквально долю секунды, — а потом сам тянется ко мне. Его рука ложится мне на спину, уверенно, но мягко, притягивает ближе, так, будто он наконец разрешил себе это сделать.
— Ты тёплая, — тихо говорит он.
— Ты тоже, — отвечаю я так же шёпотом.
Мы лежим молча. Его дыхание выравнивается, становится спокойным, знакомым. Он утыкается носом мне в волосы, и я чувствую, как он расслабляется.
— Я здесь, — говорит он вдруг, почти неслышно. — Правда.
Я не отвечаю словами. Просто сильнее сжимаю его, и он понимает.