13
Я просыпаюсь тихо. Не резко — будто кто-то аккуратно возвращает меня обратно в тело. Первое ощущение — боль. Тупая, глубокая, где-то в боку. Вторая мысль приходит сразу за ней, почти панически.
Я не одна?
Я медленно открываю глаза.
Комната всё та же — полутень, мягкий утренний свет, запах больницы. И сразу — его рука в моей. Тёплая. Живая. Настоящая.
Я перевожу взгляд ниже.
Оскар спит на стульчике. Неловко. Сутуло. Голова чуть наклонена вбок, плечи напряжены даже во сне. Он держит меня за руку так, будто боялся отпустить — и в какой-то момент просто уснул.
Я смотрю на него и вдруг понимаю, насколько всё могло быть иначе.
Если бы он не приехал. Если бы я проснулась одна. Если бы вокруг были только белые стены и чужие люди.
Горло сжимается.
Он выглядит смешно и трогательно одновременно. Волосы растрёпаны, лицо чуть помятое, под глазами тени — настоящая панда. Не пилот. Не герой. Просто человек, который не ушёл.
Я чуть крепче сжимаю его руку.
— Оскар... — шепчу я.
Он не сразу реагирует. Лишь слегка морщится, как будто ему что-то снится. Я сжимаю пальцы ещё раз, осторожно.
— Оскар...
Он вздрагивает и резко поднимает голову.
— А? — хрипло. — Ты...ты в порядке?
Он моргает, пытаясь сфокусироваться. Волосы торчат во все стороны, взгляд растерянный, сонный. Совсем не грозный. Совсем не собранный.
Я смотрю на него и неожиданно улыбаюсь — слабо, но искренне.
— Ты выглядишь как панда, — говорю я тихо.
Он зависает на секунду. Потом понимает. Потом фыркает.
— Отлично, — бормочет он. — Лучший комплимент с утра.
Он сразу наклоняется ближе.
— Как ты? Болит?
— Немного, — честно отвечаю я. — Но...уже лучше.
Он выдыхает так, будто всё это время держал воздух в лёгких.
— Я никуда не уходил, — говорит он. — Я здесь.
Я киваю. Смотрю на наши переплетённые пальцы.
— Я знаю, — отвечаю я тихо.
Я ещё несколько секунд просто смотрю на него — сонного, растрёпанного, настоящего. Потом понимаю, что тело начинает напоминать о себе всё настойчивее.
— Оскар... — зову я снова, уже тише.
— М? — он сразу напрягается, будто готов к худшему.
— Ты можешь мне помочь встать?
Он хмурится.
— Зачем? — слишком быстро. — Тебе нельзя резко двигаться.
Я закатываю глаза настолько, насколько позволяет моё состояние.
— Я не собираюсь убегать из больницы, — говорю я. — Мне просто...нужно в туалет.
До него доходит не сразу. Потом он резко отводит взгляд, будто я сказала что-то неприличное.
— А.
— Вот именно, — подтверждаю я.
Он встаёт моментально, но всё равно осторожно. Подходит ближе, наклоняется.
— Скажи, если будет больно, — говорит он уже серьёзно. — Сразу.
— Скажу, — обещаю я.
Он кладёт одну руку мне за спину, вторую — под локоть. Я медленно спускаю ноги с кровати. Пол холодный, и это ощущается особенно остро. В боку тянет, но терпимо.
— Нормально? — спрашивает он.
— Пока да, — отвечаю я, делая первый шаг.
Он не отпускает меня ни на секунду. Двигается медленно, подстраиваясь под мой темп, будто мы учимся ходить заново. В какой-то момент я слегка теряю равновесие, и он тут же притягивает меня ближе.
— Осторожно, — шепчет он.
— Я стараюсь, — бурчу я.
Мы доходим до двери ванной. Я останавливаюсь и смотрю на него.
— Дальше я сама, — говорю я.
Он кивает, но не сразу отходит.
— Я буду здесь, — говорит он и остаётся прямо у двери. — Если что — позови.
Я улыбаюсь. Слабо, но по-настоящему.
— Хорошо, телохранитель.
Он фыркает, а я закрываю дверь.
Когда я выхожу из ванной, мир уже ощущается чуть иначе. Не легче полностью — боль никуда не делась, — но будто внутри стало больше воздуха. Холодная вода помогла. Я умылась, задержалась у раковины дольше, чем нужно, просто чтобы почувствовать себя живой.
Оскар стоит у двери, как и обещал. Даже не сидел — просто ждал, опираясь на стену. Как будто если сядет, может снова уснуть. Или потерять контроль.
— Уже лучше? — спрашивает он сразу.
Я киваю.
— Да. Правда. Вода помогла.
Он делает шаг ко мне, не прикасаясь сразу, будто всё ещё боится причинить боль.
— Голова не кружится?
— Немного, — честно отвечаю я. — Но терпимо.
Он подставляет руку, и я автоматически за неё хватаюсь. Мы медленно возвращаемся к кровати. Сесть легче, чем встать, и я выдыхаю с облегчением, когда снова оказываюсь на подушках.
— Спасибо, — говорю я тихо.
— Всегда, — отвечает он так просто, что мне вдруг хочется расплакаться.
Он поправляет одеяло, делает это неловко, но заботливо. Потом снова садится на тот самый стул рядом.
— Ты выглядишь лучше, — говорит он.
— Не врешь? — прищуриваюсь я.
— Не вру, — улыбается он. — Всё ещё уставшая. Но уже не такая...потерянная.
Я смотрю на него. На его руки. На тени под глазами.
— Ты вообще спал? — спрашиваю я.
— Немного, — пожимает плечами он. — Неважно.
Я тянусь и снова беру его за руку. Теперь уже осознанно.
— Важно, — говорю я. — Для меня.
Он сжимает мои пальцы в ответ. Крепко, но аккуратно.
Мне вдруг становится важно, чтобы он был ближе. Не рядом — со мной. Не на расстоянии стула, не через воздух.
— Оскар... — говорю я тихо. — Сядь сюда.
Он сначала смотрит на кровать, потом на меня — будто сомневается, можно ли.
— Я не хочу тебе сделать больно.
— Ты не сделаешь, — отвечаю я сразу. — Обещаю.
Он медленно поднимается и садится на край кровати, осторожно, почти скованно. Матрас чуть прогибается, и я чувствую это движение всем телом.
Я тянусь к нему сама. Медленно, насколько позволяет боль. Не резко — просто ближе. Он сразу замечает и подаётся навстречу, подставляет плечо, чтобы мне было удобнее.
— Так лучше? — спрашивает он.
— Да, — шепчу я и устраиваюсь так, чтобы опереться на него. Его рука тут же оказывается у меня за спиной — не прижимает, просто держит, будто страхует.
Я чувствую его тепло. Настоящее. Уверенное.
Несколько секунд мы молчим. Слишком много всего между нами, чтобы сразу говорить.
Я кладу голову ему на плечо. Осторожно. Он замирает на мгновение, потом чуть наклоняет голову ко мне — так, чтобы коснуться виском моих волос.
Он выдыхает. Долго.
— Я боялся, что ты... — он останавливается. — Что тебе будет некомфортно.
— Мне некомфортно было бы без тебя, — отвечаю я честно.
Он ничего не говорит. Просто сильнее сжимает руку у меня на спине. Не больно. Правильно.
Я закрываю глаза.
Эта неделя прошла странно тихо.
Папа прилетел почти сразу, но реальность быстро вернула его в свой ритм — встречи, звонки, работа, бесконечные дела. Он приезжал каждый день, пусть ненадолго, проверял врачей, разговаривал со мной, ворчал, но я видела: он спокоен, потому что знает — я не одна.
Потому что всё это время рядом был Оскар.
Каждый день.
Он приходил утром и уходил поздно вечером, иногда засыпал прямо на стуле, иногда просто сидел и молчал. Он помогал мне вставать, ходить по палате, следил, чтобы я не торопилась. Если я морщилась от боли — он сразу замечал. Если уставала — просто говорил: «Хватит на сегодня».
И, конечно, он не забывал про фрукты.
Каждый раз новые — будто пытался разнообразить мою больницу хоть чем-то нормальным. Манго, ягоды, виноград, апельсины. Я смеялась и говорила, что он превратил палату в фруктовую лавку, а он лишь пожимал плечами:
— Ты же их любишь.
Он делал всё возможное. И даже больше.
На седьмой день он вернулся после разговора с врачом и сел рядом. Вид у него был сосредоточенный, но спокойный.
— Завтра, — сказал он.
— Что «завтра»? — не сразу поняла я.
— Завтра тебя выписывают.
Я замерла.
Это слово прозвучало неожиданно. Будто всё это время я жила в паузе, и вот кто-то нажал «плей».
— Правда? — тихо спросила я.
Он кивнул.
— Врачи говорят, что восстановление продолжится дома. Медленно. Без геройств.
Я выдохнула. Радость пришла не сразу — сначала было странное ощущение пустоты. Как будто больница стала временным укрытием, а за её стенами снова начиналась жизнь.
Я посмотрела на него.
— Ты ведь будешь рядом? — спросила я, почти не глядя.
Он даже не задумался.
— Да.
Одно слово. Без условий.
На следующий день всё происходит слишком быстро.
Врач заходит с утра, говорит привычные слова, будто выписывает меня не из больницы, а из гостиницы. Бумаги. Подписи. Рекомендации, которые я слушаю вполуха. Единственное, что по-настоящему доходит — можно домой.
Оскар собирает мои вещи. Спокойно, сосредоточенно, будто делает это не в первый раз. Складывает одежду, проверяет, ничего ли я не забыла, убирает фрукты, которые я так и не успела доесть.
— Подожди, — говорит он, когда я пытаюсь встать. — Я помогу.
— Я могу сама, — сразу отвечаю я и, не дожидаясь реакции, спускаю ноги с кровати.
Он хмурится.
— Софи...
— Оскар, — перебиваю я. — Правда. Я не стеклянная.
Я встаю медленно, но уверенно. Боль есть, но она уже другая — не пугающая, а контролируемая. Я ловлю его взгляд и добавляю с упрямой улыбкой:
— Если что, я скажу.
Он выдыхает и кивает, но всё равно стоит слишком близко — на случай, если я передумаю или пошатнусь. И, честно, это даже приятно.
— Командир, — бормочет он.
— Привыкай, — отвечаю я.
Я надеваю куртку, проверяю сумку и на секунду останавливаюсь, оглядывая палату. Странно — ещё вчера это место казалось ловушкой, а сейчас... почти привычным.
Оскар берёт мои вещи.
— Готова? — спрашивает он.
Я киваю.
— Да.
Когда двери больницы закрываются за спиной, воздух будто меняется. Он холоднее, живее, настоящий. Я делаю медленный вдох — слишком глубокий, и тут же морщусь от боли, но всё равно улыбаюсь.
— Вот это да, — выдыхаю я. — Свобода.
Оскар стоит рядом, держит дверь, внимательно смотрит на меня, будто проверяет, не передумала ли я возвращаться в палату.
— Не убегай слишком быстро, — говорит он.
— Даже если захочу, не смогу, — фыркаю я.
Дорога домой проходит почти молча. Я смотрю в окно, ловлю знакомые улицы, повороты, дома — всё кажется немного нереальным, будто я возвращаюсь не в своё прошлое, а в новую версию жизни.
И вот — дом.
Мой. Родной.
Как только я захожу в комнату, внутри что-то щёлкает. Белые стены, окно, запах постельного белья, мягкий свет. Я медленно подхожу к кровати и буквально падаю на неё — осторожно, но с облегчением.
— Боже... — закрываю глаза. — Это рай.
Кровать принимает меня так, будто ждала. Никаких жёстких матрасов, никакого писка аппаратов. Просто тишина и мягкость.
Оскар стоит у двери, смотрит на меня и вдруг улыбается — впервые за долгое время легко.
— Я рад, что ты дома, — говорит он.
— Я тоже, — отвечаю я, не открывая глаз.
Я переворачиваюсь на бок, прижимаю подушку и смеюсь тихо, почти счастливо.
— Даже боль не так чувствуется, когда не вокруг белые стены.
Он подходит ближе, ставит сумку, садится на край кровати.
— Теперь главное — не геройствовать, — говорит он.
— Я обещаю... — тяну я, потом приоткрываю один глаз. — Ну, почти.
Он закатывает глаза.
Я снова закрываю глаза и позволяю себе расслабиться. Дом обнимает меня сильнее любого одеяла.
Я лежу, почти не двигаясь, наслаждаясь тем, как кровать принимает меня — мягко, правильно, по-домашнему. И вдруг понимаю, что он всё ещё стоит слишком аккуратно. Слишком собранно. Как будто боится нарушить что-то хрупкое.
— Оскар... — зову я тихо.
Он тут же смотрит на меня.
— Иди сюда.
Он колеблется всего секунду. Потом снимает толстовку, откладывает её на стул и подходит ближе. Садится на край кровати — осторожно, как и в больнице, будто всё ещё проверяет границы.
Я тянусь к нему сама. Не резко. Просто кладу руку ему на запястье и слегка тяну ближе к себе.
— Ты можешь лечь рядом, — говорю я. — Я не сломаюсь.
Он выдыхает. Ложится рядом, не полностью — скорее боком, опираясь на локоть, чтобы не давить на меня. Между нами остаётся несколько сантиметров воздуха...которые исчезают почти сразу.
Я поворачиваюсь к нему, насколько могу, и кладу голову ему на грудь. Слышу его сердце — спокойное, ровное. Оно бьётся так, будто всё это время держало меня в фокусе.
Его рука сначала зависает в воздухе, а потом медленно ложится мне на спину. Тепло. Защита. Не требование — разрешение.
— Так нормально? — тихо спрашивает он.
— Да, — отвечаю я сразу. — Очень.
Мы лежим молча. Никаких слов не нужно. Я чувствую, как он иногда чуть сильнее сжимает пальцы, будто проверяет, здесь ли я. А я просто дышу рядом с ним, позволяя себе быть слабой.
В какой-то момент я поднимаю голову и смотрю на него снизу вверх.
— Спасибо, — говорю я. Не за что-то одно. За всё.
Он смотрит на меня долго. Потом наклоняется и целует меня в лоб — медленно, осторожно, почти благоговейно.
— Я здесь, — говорит он тихо.
Я снова прижимаюсь к нему, закрываю глаза и понимаю: это и есть близость.
Мы лежим тихо, почти не двигаясь. Его дыхание ровное, ладонь у меня на спине тёплая и спокойная, как будто она всегда там и была. Я чувствую, как он смотрит на меня, даже не поднимая головы.
— О чём ты думаешь? — спрашиваю я тихо, не открывая глаз.
Он молчит чуть дольше, чем обычно. Я уже знаю этот момент — он всегда так делает, когда слова для него слишком важны.
— О том, — наконец говорит он, — что я чуть тебя не потерял.
Я открываю глаза и поднимаю голову. Смотрю на него. Его взгляд серьёзный, открытый, без привычной защиты.
— Оскар...
— Нет, подожди, — перебивает он мягко, но уверенно. — Дай мне сказать.
Он делает вдох.
— Я всю неделю думал, что сказать правильно. И понял, что правильно не получится. Получится только честно.
Я чувствую, как внутри всё сжимается.
— Я очень тебя люблю, — говорит он тихо. Без пафоса. Без громких слов. — Сильнее, чем когда-либо думал, что способен. И это... пугает. Потому что теперь ты — не просто часть моей жизни. Ты и есть она.
Я сглатываю. Горло предательски щиплет.
— Я не умею красиво говорить, — продолжает он. — Но я знаю одно: я хочу быть рядом. В хорошие дни и в такие, как этот. Когда больно. Когда страшно. Когда ты злишься или командуешь, — он чуть улыбается. — Даже тогда.
Я тянусь к нему и кладу ладонь ему на щёку.
— Я тоже тебя люблю, — говорю я тихо. — И мне не нужно, чтобы ты всё делал идеально. Мне нужно, чтобы ты был настоящим.
Он закрывает глаза на секунду и накрывает мою руку своей.
— Я буду стараться, — говорит он. — Каждый день.
Мы молчим ещё немного. Потом я улыбаюсь и добавляю:
— Но если ты вдруг решишь снова таскать мне фрукты мешками, я не виновата.
Он тихо смеётся — впервые легко, без напряжения.
— Ничего не обещаю.
Мы лежим молча. Так тихо, что слышно, как за окном кто-то закрывает дверь машины и как в доме где-то щёлкают часы. Его дыхание ровное, моё — наконец спокойное.
Я вдруг поднимаю голову и смотрю на него внимательнее.
— Знаешь... — говорю я, щурясь, — тебе нужно постричься.
Он моргает, явно не ожидая именно этого.
— Это сейчас критично? — спрашивает с лёгкой улыбкой.
— Очень, — отвечаю я серьёзно. — У тебя уже начинается стадия «я не понимаю, что делать с волосами, поэтому просто существую».
Он фыркает.
— Мне нравится «просто существовать».
— А мне нравится, когда ты аккуратный, — возражаю я и осторожно провожу пальцами по его волосам. — Вот здесь торчит. И тут. И вообще... ты слишком красив, чтобы так себя запускать.
Он смотрит на меня тем самым взглядом — тёплым, чуть смущённым.
— Это ты сейчас официально придираешься?
— Это я забочусь, — улыбаюсь я. — Большая разница.
— И что ты предлагаешь? — спрашивает он.
— Как минимум, нормальную стрижку. Как максимум... — я делаю паузу и хитро приподнимаю бровь, — я пойду с тобой. Чтобы ты не сбежал в последний момент.
Он смеётся тихо, почти шёпотом.
— С тобой я, кажется, вообще никуда сбежать не могу.
— Вот и отлично, — отвечаю я и снова укладываю голову ему на плечо. — Мне нравится эта твоя версия.
Его рука мягко сжимает мою.
— Мне тоже, — говорит он.
— Слушай... — говорю я как будто между делом. — А когда ты возьмёшь меня на гран-при?
Он слегка напрягается. Я чувствую это сразу — по тому, как меняется дыхание, как рука на моей спине на секунду замирает.
— Ты серьёзно? — спрашивает он.
— Абсолютно, — отвечаю я. — Я вообще-то считаю, что уже заслужила.
Он тихо усмехается и проводит ладонью по моим волосам.
— Я просто не хотел спешить, — говорит он честно. — После всего...я боялся, что тебе будет тяжело. Шум, люди, перелёты.
— Оскар, — я смотрю на него внимательно. — Я не из фарфора. И я хочу быть рядом с тобой не только здесь, в тишине.
Он долго смотрит на меня. Не как пилот, не как человек, который всё просчитывает. А просто как мужчина, который боится ошибиться.
— Следующий этап, — говорит он наконец. — Если врачи разрешат. Я всё организую. Без суеты. Обещаю.
Моё сердце делает маленький радостный скачок.
— Правда? — уточняю я.
— Правда, — кивает он. — Я хочу, чтобы ты увидела мою жизнь. Настоящую. И была в ней.
Я улыбаюсь и снова прижимаюсь к нему.
— Тогда договорились, — шепчу я. — Но предупреждаю сразу: я буду переживать больше, чем ты.
Он тихо смеётся.
— Этого я и боюсь.
Эта мысль приходит внезапно. Настолько внезапно, что я даже слегка приподнимаюсь на локте и смотрю на него уже совсем другим взглядом — оценивающим.
— Подожди, — говорю я. — Если я поеду с тобой на гран-при...
— М? — он лениво смотрит на меня, явно не ожидая подвоха.
— Мы должны парно и красиво одеваться.
Он моргает.
— В смысле?
— В прямом, — отвечаю я совершенно серьёзно. — Мы не можем выглядеть так, будто случайно встретились где-то.
Он хмыкает и опускает взгляд на себя.
— У меня всё нормально, — говорит он. — Футболки, худи, джинсы...
Я закатываю глаза.
— Оскар, — тяну я. — У тебя всё одинаковое. Чёрное, серое, белое. Ты как капсульная коллекция «пилот, который не хочет думать».
Он смеётся.
— Мне удобно.
— А мне красиво, — парирую я. — И если я выхожу с тобой в паддок, это автоматически становится нашим выходом.
Он смотрит на меня чуть внимательнее, будто только сейчас до него доходит, о чём я вообще.
— Ты это сейчас серьёзно планируешь? — спрашивает он.
— Абсолютно, — киваю я. — Я вообще только сейчас об этом подумала. Но теперь уже не отступлю.
Он вздыхает, но в глазах появляется та самая улыбка — тёплая, сдающаяся.
— И что ты предлагаешь? — спрашивает он.
— Начнём с того, — говорю я, снова устраиваясь ближе, — что я официально займусь твоим гардеробом. Без споров.
— Это угроза? — прищуривается он.
— Это забота, — улыбаюсь я. — И стиль.
Он тихо смеётся и целует меня в висок.
— Ладно, — говорит он. — Доверяю.