10
Я выключаю воду и несколько секунд просто стою под душем, собираясь с мыслями. Всё было спокойно. Обычно. Я вытираюсь, накидываю полотенце на пояс и выхожу из ванной.
И сразу понимаю — что-то не так.
Софи стоит на кухне. Не сидит, не ходит — просто стоит, будто замерла. В руках у неё мой телефон.
У меня внутри всё обрывается.
— Софи... — я делаю шаг к ней. — Дай сюда.
Она даже не смотрит на меня. Я тянусь к телефону — и она резко отдёргивает руку.
— Не трогай, — говорит она тихо. Слишком тихо.
Я замираю. Уже знаю, что именно она увидела. Она поднимает экран и начинает читать. Вслух.
— «Мы уже переспали».
Каждое слово звучит, как удар. Я делаю шаг к ней.
— «Она ничего не подозревает».
— Софи, пожалуйста... — начинаю я, но она отходит назад.
У меня сжимается горло. Мне нечего сказать.
Ни одного слова, которое не звучало бы отвратительно.
— «Если продержишься — 500 тысяч твои».
Она поднимает на меня взгляд. Глаза красные, полные слёз.
— Скажи мне, — голос срывается, — я правда стою пятьсот тысяч евро?
Я открываю рот. Закрываю. Любое оправдание сейчас — ложь.
— Это была ошибка, — говорю я тихо. — Я не должен был соглашаться на этот спор. Я хотел отказаться.
Слова звучат правильно. Поздно. Она делает шаг ко мне — резкий, злой — и даёт мне пощёчину.
Удар громкий. Щека обжигает.
Я даже не поднимаю руку к лицу. Не поднимаю глаза. Потому что не имею на это права.
— Ты мерзкий, — говорит она сквозь слёзы. — Отвратительный.
Я стою, опустив голову.
— Знаешь, что самое больное? — продолжает она. — Я бы выбрала тебя и без денег. И без гонок. И без всего этого. А ты выбрал меня... за цену.
Я не двигаюсь.
Телефон всё ещё в её руках. И в следующий момент она швыряет его об пол.
Глухой треск. Экран разлетается. Как и всё остальное. Она разворачивается и идёт к двери.
— Я больше никогда не хочу тебя видеть, — говорит она, не оборачиваясь. — Надеюсь, эти деньги будут стоить того, что ты потерял.
Дверь хлопает.
Я остаюсь один. С горящей щекой. С осколками телефона на полу. И с пониманием, от которого невозможно уйти:
Я проиграл не в тот момент, когда она ушла.
А в тот день, когда решил, что смогу удержать её и ложь одновременно.
Я стою ещё несколько секунд, не двигаясь. Словно если останусь неподвижным, всё можно будет отменить.
Не получается.
Я смотрю на пол — на осколки. Мой телефон лежит разбитый, экран треснут, но всё ещё живой. Как и я. К сожалению. Я наклоняюсь, поднимаю его. Пальцы дрожат. Экран реагирует не сразу, будто тоже не понимает, зачем ещё работать.
Я не думаю. Просто нажимаю на имя.
Алекс.
Гудки идут недолго.
— Ну? — его голос спокойный, деловой. — Что там? Ты почему пропал?
Я закрываю глаза.
— Всё, — говорю я глухо. — Спора больше нет.
Пауза. Короткая. Настороженная.
— В каком смысле? — уточняет он. — Оскар, давай без эмоций. Мы почти—
— Нет, — перебиваю я. — Слышишь? Всё. Закончилось.
Я всё ещё держу телефон у уха, когда Алекс после паузы снова говорит:
— Причина всё-таки есть. Что произошло?
Я смотрю на осколки экрана на полу. На место, где она стояла. И понимаю, что скрывать больше бессмысленно.
— Она всё прочитала, — говорю я ровно. Слишком ровно. — Весь чат. Всё.
На линии снова тишина.
— Понял, — отвечает он наконец. Без эмоций. Без вопросов.
Я сжимаю челюсть.
— Так что делай с графиками что хочешь, — добавляю я. — Фан-встречи, перелёты, интервью. Я отработаю всё. Мне уже всё равно.
Он ничего не говорит в ответ. Не оправдывается. Не давит.
— Хорошо, — только и произносит он спустя секунду.
Связь обрывается.
Я медленно опускаю телефон. Проходит совсем немного времени — и он снова вибрирует.
Уведомление банка. Перевод зачислен.
Я смотрю на сумму и чувствую, как внутри поднимается глухая волна отвращения. Не к деньгам — к себе.
Вот и всё. Никаких слов. Никаких объяснений. Никакого «жаль». Просто подтверждение того, что сделка закрыта.
Я ещё несколько секунд смотрю на экран, где всё ещё горит уведомление о переводе. Цифры не исчезают. Как будто хотят, чтобы я их принял.
Я подхожу к окну. Ночной город внизу живёт своей жизнью — огни, машины, чужие разговоры. Всё как всегда. Только у меня внутри — пусто.
Я беру телефон. Пальцы уже не дрожат.
Открываю приложение банка. Новая операция. Полная сумма. Без остатка.
Я почти не думаю. Потому что если начну думать — остановлюсь.
Благотворительный фонд. Первый, который попадается в списке. Не важно какой. Важно, чтобы деньги исчезли. Чтобы они больше не имели ко мне отношения.
Подтверждение. Ещё одно нажатие.
Готово.
Я смотрю на экран, пока операция обрабатывается, и вдруг чувствую странное облегчение. Не облегчение от «хорошего поступка». А облегчение от того, что эти деньги больше не мои.
Теперь у этой истории нет даже мерзкого финала с выигрышем. Нет приза. Нет награды.
Только последствия.
Я откладываю телефон и сажусь на край кровати. Провожу рукой по лицу, по мокрым волосам, которые уже почти высохли.
Я не стал лучше от этого перевода. Он не вернёт доверие. Не сотрёт её слёзы. Я снова беру телефон. Экран треснут, но работает — как и всё сегодня.
В списке контактов имя, которое я знаю наизусть. Мой бывший менеджер ещё со времён Ф2. Женщина, с которой всегда было просто: без игр, без лишних слов.
Я нажимаю вызов.
— Оскар? — её голос удивлённый, но спокойный. — Давно не звонил.
— Привет, — говорю я. — Слушай, у меня вопрос. Ты сейчас свободна?
— В каком смысле?
— В профессиональном, — отвечаю я ровно. — Мне нужен менеджер. Я хотел спросить, не хочешь ли ты вернуться.
Короткая пауза.
— Это из-за личных обстоятельств? — спрашивает она без давления.
— Да, — говорю я просто. — Личные обстоятельства.
— Понятно, — отвечает она. — Я как раз думала возвращаться в этот ритм. Если честно, я не против.
Я выдыхаю. Сам не замечаю, что задержал дыхание.
— Тогда давай созвонимся завтра, обсудим детали, — говорю я. — Без спешки.
— Договорились, — отвечает она. — Рада снова с тобой работать, Оскар.
— Взаимно, — говорю я и сбрасываю звонок.
Я кладу телефон на стол и впервые за долгое время чувствую, что хотя бы в одном месте всё стало проще.
~
Прошла неделя.
Я не заходил в соцсети. Ни разу. Не потому что было некогда — потому что не мог. Мне казалось, если я туда зайду, всё станет окончательно реальным.
Гран-при уже близко. Аэропорт, перелёт, отель — всё как всегда, до автоматизма. Я живу по расписанию, тренируюсь, работаю с инженерами, отвечаю на вопросы. Идеальный режим. Без сбоев.
И только в машине по дороге на трассу я впервые за эту неделю беру телефон осознанно.
Открываю соцсети.
И у меня внутри всё обрывается.
Она отписалась.
Везде. Instagram. Twitter. Даже там, где я и не думал, что она сидит.
Я захожу в её профиль — пусто. Надпись, от которой становится физически плохо:
«Пользователь недоступен».
Заблокировала.
Не из злости. Не демонстративно. А окончательно.
Я пролистываю ленту ниже — и вижу, что творится вокруг.
Фанаты в шоке. Комментарии летят один за другим.
«Что произошло?»
«Они же были идеальной парой»
«Она его бросила?»
«Он что-то сделал?»
Я захожу в новости — и там ещё хуже.
Фото. Она в машине. Рядом подруга — я знаю, кто это. Её лицо повернуто к окну. Глаза красные. Она плачет. Не играет. Не позирует. Просто плачет.
Заголовки один мерзче другого.
«Разрыв года»
«Наследница миллиардного бизнеса в слезах»
«Пиастри снова свободен?»
Комментарии — ад.
Люди делятся на лагеря. Кто-то защищает меня. Кто-то обвиняет её. Кто-то просто наслаждается зрелищем.
Я читаю — и чувствую, как внутри всё сжимается от злости и бессилия. Потому что никто из них не знает правды. И потому что она страдает публично из-за моего выбора.
Я блокирую экран и откидываюсь на сиденье.
Самолёт садится в США поздно вечером.
Всё происходит быстро: багаж, машина, отель. Я поднимаюсь в номер, бросаю сумку у стены и несколько секунд просто стою посреди комнаты. Чужой город, чужой свет за окном, всё стерильно и одинаково.
Телефон вибрирует почти сразу.
Имя менеджера.
— Нам нужно поговорить, — говорит она без вступлений. — Сегодня. Если можешь — спускайся в лобби или зайди ко мне в номер.
— Хорошо, — отвечаю я. — Сейчас буду.
Я переодеваюсь, привожу себя в порядок на автомате и выхожу. В коридоре тихо, ковры глушат шаги. В голове — пусто.
Мы садимся друг напротив друга. Она сразу открывает планшет, но смотрит не в экран, а на меня.
— Ситуация... — начинает она и делает паузу, подбирая слово. — Активная.
Я киваю. Это я и без неё знаю.
— С точки зрения цифр, — продолжает она, — внимание огромное. Охваты выросли, интерес к тебе вырос. Ты в новостях не только как гонщик. Это факт.
Я молчу.
— Но, — добавляет она спокойно, — есть и хейт. Причём разный. Часть летит в тебя. Часть — в неё. И это уже не просто фанатские обсуждения, а агрессивные вещи.
Я сжимаю челюсть.
— Она ни в чём не виновата, — говорю я тихо.
— Я понимаю, — отвечает менеджер. — И именно поэтому мы должны быть аккуратны.
Она пролистывает экран.
— Есть те, кто пытается выставить тебя холодным, расчётливым. Есть те, кто защищает тебя просто потому, что ты ты. И есть те, кто копает глубже и задаёт вопросы, на которые мы не будем отвечать.
— Я не хочу, чтобы она страдала из-за этого, — говорю я. — Ни сейчас, ни потом.
Она смотрит на меня внимательно.
— Тогда ты должен быть максимально сдержанным, — говорит она. — Никаких комментариев. Никаких намёков. Никаких «историй», которые можно трактовать двояко. Только работа.
Я киваю.
— Для всех официально вы просто расстались, — продолжает она. — Без скандалов. Без виноватых. Мы не играем ни на чьей стороне.
Я снова киваю, но внутри всё сжимается.
— И ещё, — добавляет она мягче. — Если вдруг тебя спросят...ты готов?
Я думаю о её лице в машине. О красных глазах.
О том, как она закрыла от меня весь мир.
— Да, — отвечаю я. — Готов.
Она закрывает планшет.
— Тогда отдыхай. Завтра медиа-день.
Я встаю, благодарю её и выхожу обратно в коридор. Лифт поднимает меня наверх, двери закрываются, и снова становится тихо.
Я захожу в номер и опускаюсь на кровать.
Спустя время я иду на ужин в отеле. Я ужинаю без особого аппетита, когда напротив меня без лишних церемоний садится Ландо.
— Я так и знал, что найду тебя тут, — говорит он, ставя тарелку. — Вид у тебя как у человека, которому сейчас точно не до пасты.
Я хмыкаю.
— Значит, всё уже разлетелось?
Ландо усмехается — не весело, скорее понимающе.
— Оскар... — он наклоняется чуть ближе. — Там ад. Реальный. Уже все всё знают.
— В каком смысле «все»?
— В прямом, — отвечает он. — Паддок, пресс, даже люди из других команд. А когда всплыло, кто она, всё стало ещё хуже.
Я напрягаюсь.
— Говорят, — продолжает Ландо уже тише, — что ты «не справился с давлением», что она слишком большая фигура для тебя. Кто-то вообще несёт, что это был пиар-роман, потому что, цитирую, «такие девушки не встречаются просто так».
Я сжимаю вилку.
— И это ещё мягкая версия, — добавляет он. — Есть и похуже. Про деньги. Про влияние её семьи. Про то, что ты якобы «что-то не поделил».
Я медленно выдыхаю.
— А про неё? — спрашиваю я.
Ландо смотрит на меня внимательно, уже без шуток.
— Про неё тоже, — честно отвечает он. — Кто-то жалеет. Кто-то говорит, что она знала, на что шла. Интернет как всегда — либо святая, либо расчётливая стерва.
У меня внутри всё холодеет.
— Но, — он делает паузу, — те, кто видел вас вместе, не верят в пиар. Вообще. Слишком по-настоящему это выглядело.
Я опускаю взгляд.
— Я не знаю, как это всё остановить, — говорю я тихо.
— Никак, — сразу отвечает Ландо. — Оно само выгорит. Но тебе сейчас главное — не делать глупостей.
Он смотрит на меня чуть пристальнее.
— И ещё, — добавляет он. — Если вдруг ты начнёшь думать, что ты один в этом дерьме — это неправда. Ты накосячил, да. Но ты не пустое место.
Я киваю.
— Спасибо.
Ландо встаёт, берёт тарелку.
— Просто... — бросает он напоследок, — будь аккуратен. Особенно с тем, что говоришь. Потому что сейчас каждое слово будут крутить, как хотят.
Он уходит, а я остаюсь сидеть, чувствуя, как реальность окончательно догоняет.
Гран-при позади.
Я выжимаю из себя всё, что могу, до последнего круга. Концентрация, радиосообщения, финиш — всё как обычно. Камера, аплодисменты, механики хлопают по плечу. Я улыбаюсь, киваю, делаю вид, что нахожусь здесь полностью.
Но внутри — пусто.
После всех обязательных интервью и брифингов я наконец оказываюсь в машине. Дорога до аэропорта тянется бесконечно. Я смотрю в окно, на чужие улицы, пальмы, рекламные щиты, и ловлю себя на мысли, что раньше в такие моменты я всегда писал ей. Отправлял фото, глупые сообщения, спрашивал, как она.
Сейчас телефон молчит.
Самолёт взлетает поздно вечером. Я сижу у окна, ремень застёгнут, наушники в ушах, но музыка не играет. Я просто смотрю на отражение в стекле и думаю о том, что лечу домой — в Монако — без ощущения, что меня там ждут.
Раньше ждала она.
Квартира. Её вещи. Её смех на кухне.
Теперь — только стены.
Когда самолёт приземляется в Ницце, меня встречает привычный ночной воздух. Всё знакомо до боли. Машина везёт меня вдоль побережья, огни мелькают за окнами, и я ловлю себя на том, что ищу взглядом её дом, хотя знаю, что не должен.
Я приезжаю поздно. Паркинг пустой, лифт поднимается медленно. Дверь квартиры закрывается за мной слишком громко.
Тишина.
Я бросаю сумку у входа и прохожу внутрь. Свет включается, и квартира выглядит ровно так же, как я её оставил. Чисто. Пусто. Чуждо.
Я останавливаюсь посреди гостиной и впервые за несколько дней позволяю себе не держаться.
Гран-при закончился. Шум стих. Аплодисменты остались где-то там.
А я снова дома. И впервые понимаю, что слово «дом» теперь больше ничего не значит.
Я разуваюсь и иду дальше, не включая весь свет — только лампы. Квартира наполняется мягким полумраком, и от этого всё кажется ещё более... настоящим.
Слишком настоящим.
На кухонной стойке — помада. Не новая, не убранная. Просто оставленная. Крышка чуть перекошена, как будто она торопилась. Я беру её в руку и почти сразу понимаю, что это глупо, но всё равно не кладу обратно.
В ванной — её шампунь. Запах остаётся в воздухе, тонкий, знакомый до боли. Я ловлю себя на том, что стою дольше, чем нужно, будто если задержусь, она вот-вот выйдет из спальни и скажет что-то обычное. Про ужин. Про то, что я поздно. Про ничего.
Но никто не выходит.
Я прохожу в спальню. Постель заправлена — аккуратно, по её привычке. На стуле висит её толстовка. Я даже не помню, как она здесь осталась. Может, она просто не взяла её. Может, не захотела. Может, не смогла.
Я сажусь на край кровати и впервые за день чувствую, как всё наваливается разом.
Не резко. Медленно.
Я подношу толстовку к лицу — и тут же жалею об этом. Потому что запах всё ещё здесь. Её запах. Такой, который невозможно спутать ни с чем. Тёплый. Домашний.
Я закрываю глаза.
— Чёрт... — выдыхаю я в пустоту.
В этой квартире всё говорит о ней громче любых слов. Каждая мелочь — как доказательство того, что она была здесь по-настоящему. Не как образ. Не как статус. А как человек, который смеялся, оставлял вещи, жил.
Я встаю, кладу толстовку обратно, как будто боюсь стереть последнее, что от неё осталось. Телефон лежит на тумбочке, экран чёрный. Я знаю, что не имею права писать. И всё равно рука тянется.
Я останавливаю себя.
Потому что самое страшное сейчас — не тишина. А надежда, что она всё ещё может вернуться.
Я выключаю свет в спальне и остаюсь в гостиной, на диване. Один. В квартире, которая всё ещё пахнет ею — и от этого становится только больнее.
На следующий день я почти не выхожу из квартиры.
С утра — симулятор. Круг за кругом. Настройки, телеметрия, повторы. Я сижу перед экранами дольше, чем нужно, просто потому что так проще не думать. Когда в голове цифры и траектории, там нет места её лицу.
К вечеру глаза устают, плечи ноют, но я всё равно запускаю ещё один заезд.
Телефон вибрирует.
Ландо:
«Ты жив вообще?»
Я смотрю на сообщение пару секунд, потом отвечаю коротко:
«Да. Работаю.»
Ответ приходит почти сразу.
«Хватит. Ты целый день там сидишь. Поехали в город.»
Я уже собираюсь написать отказ, но следующее сообщение появляется быстрее, чем я успеваю.
«Не клуб ради тусовки. Просто сменить обстановку. Тебе это нужно.»
Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Возможно, он прав. В этой квартире слишком тихо, а тишина сегодня — не мой друг.
«Через час», — отвечаю я наконец.
Ландо присылает геолокацию и короткое:
«Заеду.»
Я встаю, выключаю симулятор. Экран гаснет, и в отражении я вижу себя — уставшего, собранного снаружи и совершенно пустого внутри.
Через сорок минут мы уже в машине. Ландо болтает о чём-то нейтральном — о трассе, о глупых мемах, о том, как все сходят с ума от новостей. Я слушаю вполуха. Главное — не думать.
Клуб встречает шумом и светом. Музыка бьёт в грудь, люди вокруг смеются, движутся, живут. Мы проходим внутрь, садимся за столик. Кто-то узнаёт, кивает, но без фанатизма — сегодня я этому даже рад.
— Видишь? — наклоняется ко мне Ландо. — Мир не рухнул.
Я усмехаюсь.
— Пока нет.
Он заказывает напитки, поднимает бокал.
Я чокаюсь с ним и делаю глоток. Алкоголь обжигает горло, но внутри становится чуть легче. На секунду.
Я уже не считаю бокалы.
В какой-то момент всё перестаёт иметь чёткие границы — шум, свет, голоса. Я сижу, откинувшись на спинку дивана, слушаю, как Ландо что-то рассказывает кому-то рядом, но слова пролетают мимо. Алкоголь греет изнутри, но не делает легче. Он просто снимает тормоза.
Я никогда не любил пить. И никогда не пил.
Мы сидим в дальнем углу, где музыка уже не давит на виски так сильно. Ландо что-то рассказывает — привычно, живо, с жестами. Я киваю, иногда улыбаюсь, но на самом деле думаю совсем о другом. У меня это всегда так: тело здесь, мысли — нет.
Вокруг — знакомые лица. Подруги подруг, знакомые знакомых. Типичная ночь, типичный шум, типичное «а ты правда гонщик?».
Я не люблю такие разговоры. Никогда не любил. Мне проще молчать, чем играть роль.
Она появилась не сразу. Сначала просто села рядом — слишком близко для человека, которого я не знаю. Потом наклонилась ко мне, будто мы давно знакомы.
Не просто рядом — почти вплотную, так, что мне приходится следить за каждым движением, чтобы не коснуться её случайно.
— Ты вообще умеешь отдыхать? — спрашивает она и улыбается так, будто знает ответ заранее.
— Иногда, — отвечаю я спокойно.
Она смеётся и кладёт руку мне на плечо. Легко. Как будто это ничего не значит.
— Ты сегодня какой-то...закрытый.
Я не двигаюсь. Не отстраняюсь, но и не отвечаю на жест.
— Всегда такой, — говорю.
Она не убирает руку. Наоборот — чуть сдвигается ближе. Я чувствую её тепло, запах духов, слышу голос почти у самого уха.
— А если я скажу, что ты можешь быть здесь не один? — произносит она тихо.
Я смотрю вперёд. Сжимаю пальцы вокруг стакана.
— Я не ищу этого, — отвечаю.
Она словно принимает это за игру.
Её рука скользит ниже — с плеча на предплечье, потом ещё ниже. Ненавязчиво, будто проверяя границу.
— Ты же один, — говорит она мягко. — Значит...можно флиртовать.
Её ладонь касается моего бедра.
И вот тут я больше не делаю вид, что ничего не происходит.
Я аккуратно, но твёрдо беру её за запястье и убираю её руку от себя. Без резкости. Без злости. Просто ясно.
— Нет, — говорю спокойно.
Она замирает. Удивлённо смотрит на меня, будто не ожидала отказа.
— Почему? — спрашивает она тише.
Я не смотрю на неё сразу. Потом поднимаю взгляд.
— Потому что я сказал нет.
Между нами повисает пауза. Музыка всё ещё гремит, люди смеются, кто-то проходит мимо, но здесь — тишина.
— Понятно, — говорит уже без флирта.
Я киваю.
Она отодвигается на своё место. Не обижается, не устраивает сцен. Просто становится чужой — как и должна была быть с самого начала.
А я остаюсь сидеть там же, каменный снаружи и слишком живой внутри.
Проходит время. Музыка глохнет в голове, разговоры становятся обрывками, лица — расплывчатыми. Я не считаю, сколько мы выпили, но по Ландо это видно сразу: он уже не просто навеселе — его качает, слова путаются, смех громче обычного.
— Я в порядке, — заявляет он в который раз и тут же цепляется за край стола, чтобы не потерять равновесие.
— Конечно, — сухо отвечаю я. — Именно поэтому ты держишься за мебель.
Он хохочет и почти падает мне на плечо.
Нам пора. Я это понимаю раньше, чем он. Поднимаюсь, беру его за локоть, вытаскиваю из общего шума. Он сопротивляется чисто по инерции — не потому что хочет остаться, а потому что мозг уже не успевает за телом.
На улице холоднее, воздух резкий. Шум клуба остаётся за дверью, будто другой мир. Ландо сразу сбивается с шага.
— Если мы сейчас разойдёмся, — говорю я ему, — ты где-нибудь потеряешься.
— Я? Никогда, — отвечает он и тут же смотрит по сторонам, как будто не узнаёт улицу.
Я ловлю такси почти сразу. Помогаю ему сесть, сам падаю рядом. Он откидывается на спинку, закрывает глаза на секунду.
— Ты...ты хороший друг, — бормочет он. — Даже когда я...ну...ты понял.
— Понял, — отвечаю.
Машина трогается. Город за окнами скользит светом и тенями, всё кажется слишком быстрым и слишком далёким.
— Куда? — спрашивает водитель.
Я называю его адрес.
Ландо что-то бормочет себе под нос, потом снова затихает. Его голова клонится в сторону окна, дыхание тяжёлое, ровное.