Вершина и точка возврата
«Вершина» не была вершиной. Это была впадина — чашеобразное плато, скрытое от глаз густыми елями и скальными выступами. Посреди него стоял комплекс из нескольких низких, приземистых зданий, похожих на бункеры, обшитых потускневшим металлом. Ни огней, ни машин, ни людей. Только ветер гулял по пустым бетонным площадкам.
Они оставили машину в километре и подобрались пешком, используя складки местности. Тишина была не природной, а мертвой, как после взрыва.
Первое здание — административный корпус. Взломанная дверь, внутри — разгром. Оборудование выдрано с проводами, шкафы опрокинуты, на полу валяются обрывки бумаг. Кто-то уходил в спешке, но очень тщательно.
— Вывезли всё, — прошептал Джеффри, переступая через клубок кабелей. — Недавно. Пыль ещё не успела лечь.
Караг не отвечал. Он шёл вперёд, его тело было напряжено до предела, глаза сканировали каждый сантиметр. Он искал не улики. Он искал присутствие. Отца.
Они нашли «сектор Б». Массивная бронированная дверь с кодовым замком была распахнута настежь, створка висела на одной петле, будто её вскрыли ломом. За ней — длинный, освещённый аварийными лампами коридор с рядом одинаковых дверей. Изоляторы.
Каждая дверь была открыта. Внутри — пустые камеры. Следы от креплений на стенах и полу. Следы... борьбы? На полу в одной из камер Джеффри заметил тёмные, неотмытые пятна. Не свежие. Выцвели. Но они были. И на стене — длинные, глубокие царапины, как будто кто-то метался и бился о стену когтями.
Караг остановился в дверях этой камеры. Он смотрел на царапины, и его лицо стало абсолютно бесстрастным. Только нижняя челюсть чуть подрагивала. Джеффри видел, как его плечи начали мелко дрожать. Не от страха. От ярости. Ярости, холодной и всепоглощающей.
— Он был здесь, — тихо сказал Караг. Голос был пустым, как эхо в этой камере. — Его держали здесь. Как животное.
Он сделал шаг вперёд, к стене с царапинами, и протянул руку, как будто хотел прикоснуться к ним.
В этот момент в кармане Джеффри взвыла вибрация. Лу. Экстренный сигнал. Он выхватил телефон, на экране горело: «ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ. СРОЧНО. ГРИГОРИЙ ЗАПУСТИЛ ПРОТОКОЛ «КАРАНТИН». ШКОЛА НА ЗАМКЕ. НАЧАЛСЯ ХАОС. БЫСТРЕЕ.»
— Караг, — резко сказал Джеффри, зачитывая сообщение вслух. — Нам нужно назад. Сейчас.
Караг не отреагировал. Он стоял, уставившись на царапины, его дыхание стало прерывистым, свистящим. Он увидел слишком много. Пустоту вместо отца. Следы его мучений. И теперь школа, его нынешнее пристанище, его друзья — под ударом. Его мир рушился с двух сторон одновременно, и контроль дал трещину.
— Он... он бился здесь... — пробормотал Караг, и в его голосе прозвучал надрыв. — Я опоздал... И теперь школа... Холли... Брендон...
Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. По его лицу, всегда такому собранному, пробежала судорога. Он был на грани. На грани ярости, отчаяния и того самого срыва, который Джеффри знал так хорошо.
Джеффри видел это. Видел, как тот самый стальной стержень, который он всегда ненавидел и которым восхищался, гнётся и вот-вот лопнет. И он понял, что слова здесь не помогут. Логика, приказы, доводы — всё это рассыплется в прах перед этим первобытным горем и гневом.
Он отшвырнул телефон в карман и шагнул вперёд. Не чтобы остановить. Чтобы перехватить.
Он встал между Карагом и стеной с царапинами, блокируя ему вид. Караг инстинктивно дёрнулся, его взгляд, мутный от ярости, устремился на Джеффри.
— Двинься, — просипел он, и в его голосе зазвучал низкий, звериный рык.
— Нет, — коротко бросил Джеффри. И, не дав себе времени на раздумья, на сомнения, на страх, схватил Карага за лицо. Не ласково. Твёрдо. Так, чтобы тот не мог отвернуться. Его пальцы впились в щёки, больно прижимая к скулам, заставляя смотреть на себя. На свои голубые глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни страха. Была только железная решимость.
— Слушай меня, — сказал Джеффри, и его голос был тихим, но каждое слово било, как молот. — Он жив. Ты видел следы — их вывезли. Они не стали бы возиться с трупом. Они взяли его с собой. Значит, он жив. А там, — он резко кивнул в сторону, откуда пришёл сигнал, — живут те, кто стал тебе семьёй сейчас. И они в беде. Твой отец ждал годы. Он подождёт ещё несколько часов. А они — не дождутся, если мы не придём.
Караг смотрел на него, и в его глазах бушевала буря. Он дышал, как загнанный зверь. Но он слушал. Джеффри чувствовал, как под его ладонью дрожат мускулы его челюсти.
— Мы идём назад, — продолжал Джеффри, не ослабляя хватки. — Мы идём туда, и мы вытащим их из этого ада. А потом, клянусь тебе, мы найдём твоего отца. Мы сожжём дотла всех, кто стоит на нашем пути. Но сейчас ты соберёшься. Потому что я не позволю тебе сломаться здесь. Не после всего. Понял?
Они стояли так, нос к носу, в пустой камере, где когда-то томился отец одного из них. Воздух был наполнен болью и древней пылью. И чем-то новым — грубой, неприкрытой силой их связи.
И тогда, не отпуская его лица, Джеффри сделал это. Он притянул Карага к себе и прижался губами к его губам. Это не был поцелуй из страсти или нежности. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-приказ. Поцелуй-клятва. Жёсткий, короткий, без права на отказ. В нём был вкус ярости, соли и той самой абсолютной необходимости, которая родилась в них за эти недели.
— Мы справимся, — прошептал Джеффри, отрываясь всего на сантиметр, так что их дыхание смешалось. — Вместе. А теперь пошли в машину. И давай сожжём эту школу, если понадобится, чтобы вытащить наших.
Он отпустил его лицо. Караг стоял, глядя на него широко раскрытыми глазами. Буря в них не утихла, но она сменила вектор. Теперь это была не бессильная ярость против стен камеры. Это была целенаправленная, чёрная ярость против тех, кто угрожал его нынешним. И тот, кто только что развернул эту ярость в нужную сторону, стоял перед ним — бледный, с тёмными кругами под глазами, но с негнущимся взглядом.
Караг медленно кивнул. Один раз. Потом развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь на царапины. Его шаги были быстрыми, решительными. Ярость нашла выход. Нашла цель.
Джеффри потянулся за своим телефоном и отправил Лу ответ: «Едем. Держитесь.»
Они бежали обратно к машине по лесной тропе. И на этот раз они бежали не как два человека, связанные общим горем. Они бежали как один механизм. Механизм мести и спасения. И тот поцелуй в пустой камере был не началом чего-то. Он был последним щелчком, переводящим этот механизм в боевой режим. Всё, что было между ними — ненависть, боль, странное влечение, общая ярость — сплавилось в единую, неразрывную связь. Теперь они были не просто союзниками. Они были клинком и рукоятью. И направлен этот клинок был на горло их общего врага.