Дорога к «Вершине» (и к себе)
Подготовка к выезду была молниеносной и молчаливой. Они встретились на рассвете на той же пустынной парковке у подъёмника. Джеффри за рулем, Караг — с картами и планшетом Лу на коленях. В багажнике — рюкзаки с оборудованием, водой, самым необходимым. И тишина, густая, как смола.
Первые час ехали, не проронив ни слова. Напряжение было осязаемым. Оно висело не между ними, а внутри каждого, как сжатая пружина, готовая распрямиться от малейшего толчка. Каждый километр, уводящий от школы, был шагом в неизвестность — и шагом, который они делали вместе, запертые в металлической капсуле.
Именно в этой капсуле, на безлюдной лесной дороге, пружина начала разжиматься.
— Поверни налево, на грунтовку, — сказал Караг, не глядя от планшета.
Джеффри повернул. Машину начало подбрасывать на ухабах.
— Ты уверен, что это та дорога? Она больше на тропу похожа.
— Координаты говорят, что та. Если не нравится — веди обратно.
Голос Карага был ровным, но в нём зазвучала знакомая сталь. Джеффри почувствовал, как закипает раздражение. От ухабов, от этой тишины, от его тона.
— Я просто констатирую факт. Мы не на внедорожнике.
— А ты думал, к секретному изолятору будет асфальтированная трасса? — Караг наконец оторвался от экрана и посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым, оценивающим. — Или ты уже передумал?
Это было слишком. Усталость, страх, боль от ещё не зажившей раны и это вечное, едкое напряжение — всё вырвалось наружу.
— Передумал? — Джеффри резко притормозил, машина замерла посреди лесной чащи. Он развернулся к Карагу, и его голубые глаза вспыхнули. — Я сжёг все мосты! Я сижу здесь, с тобой, когда мой отец, возможно, уже отдал приказ тому ублюдку Григорию стереть меня с лица земли! О какой «передумел» может идти речь, Караг? Куда мне, блять, отступать?
Он дышал неровно, грудь вздымалась. Караг смотрел на него, не моргая, и его спокойствие в этот момент было невыносимым.
— Значит, это истерика от безысходности? — тихо спросил он. — Не от веры. Не от выбора. От того, что тебе некуда деться. Как я и думал.
Удар пришёлся точно в цель. Джеффри дёрнулся вперёд, его рука инстинктивно взметнулась, но не для удара. Он схватил Карага за складку худи на груди, вцепился, будто хотел через ткань дотянуться до того, что кипело внутри него.
— Ты… ты никогда не поймёшь! — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты всегда мог уйти! К своим травоядным, к своей приёмной маме, которая тебя любит! А я… я всегда был в клетке! И единственный человек, который посмотрел на меня в этой клетке не как на экспонат или угрозу… это ты! Проклятый ты пума, который должен был меня ненавидеть! И теперь я здесь, и я не знаю, что со мной происходит, и ты сидишь и судишь меня за то, что у меня нет твоего… твоего чёртова морального стержня!
Он замолчал, задыхаясь. Пальцы, вцепившиеся в ткань, дрожали. Караг не отталкивал его. Он сидел неподвижно, и только его глаза, тёмно-янтарные, бегали по лицу Джеффри, читая каждую морщинку, каждую искру боли и страха.
Потом он медленно поднял руку. Не чтобы оттолкнуть. Он накрыл своей ладонью кулак Джеффри, сжимающий его одежду. Прикосновение было твёрдым, горячим.
— Я не сужу, — сказал Караг, и его голос потерял сталь. В нём прозвучала просто усталость. Усталость от той же самой войны, которую вёл Джеффри, только на другом фронте. — Я констатирую. Ты в клетке. Я в клетке. Разница в том, что мою клетку мне построили чужие. А твою — свой же родной отец. И вырваться из родной клетки… это страшнее.
Он разжал пальцы Джеффри своей силой, не грубо, но неумолимо. И вместо того чтобы отбросить его руку, переплёл их пальцами. Жест был неожиданным, интимным и невероятно прямым. Их ладони соприкоснулись — шершавая, в царапинах ладонь Карага и более тонкая, холодная ладонь Джеффри.
— Но мы уже ломаем прутья, — тихо добавил Караг, глядя на их сплетённые руки, а не в лицо. — И делаем это вместе. Не потому что верим друг другу. Потому что другого выхода нет ни у кого из нас. И если это истерика от безысходности… то пусть. Лишь бы она была направлена в нужную сторону.
Джеффри замер, потрясённый. Этот простой, грубый физический контакт — не в порыве ярости, а в момент максимальной уязвимости — был сильнее любого поцелуя в темноте. Это было признание равного. Признание того, что они оба сломаны, оба загнаны в угол, и теперь их ярость и страх — общее топливо.
Он не отнял руку. Его пальцы ответили на давление, сплетаясь туже. Это был немой договор. «Да. Вместе. Будь что будет».
Они сидели так, может, минуту. Может, пять. Дышали одним воздухом, слушали, как за окном поёт лес, чувствовали пульс друг друга в точках соприкосновения ладоней.
Потом Караг медленно высвободил руку. Не отшвырнул. Просто разомкнул пальцы. Его прикосновение скользнуло по тыльной стороне ладони Джеффри, оставив после себя полосу мурашек.
— Теперь веди, — сказал он, возвращаясь к планшету, но голос его был уже другим. Не колючим. Напряжённо-ровным. — И не паркуйся посреди дороги. Мы на часах.
Джеффри молча перевел взгляд на дорогу, завёл двигатель. Его ладонь, там, где её касался Караг, горела. Но внутри, где до этого была только ледяная пустота и ярость, появилось что-то новое. Не спокойствие. Решимость. Та самая, что рождается не от надежды, а от понимания, что отступать некуда, а рядом — кто-то, кто понимает это лучше всех.
Он тронулся с места, и машина снова заскакала по ухабам. Но теперь тишина в салоне была иной. Она была насыщенной. Наполненной всем, что было сказано и не сказано. Их барьеры не рухнули. Они просто стали прозрачнее. И сквозь эту прозрачность каждый видел в другом не врага, не инструмент, а зеркало своего собственного падения и своей собственной, хромой попытки встать.
Дорога к «Вершине» была долгой. Но самая трудная часть пути, как оказалось, лежала не в лесах, а здесь, в тесном салоне машины. И они её только что прошли. Не преодолели. Приняли. И теперь могли ехать дальше.