Цена молчания

От лица Ноя

Когда несколько дней лежишь в комнате со светлыми стенами и окном с решёткой, в которой есть только кровать, небольшой стол и один маленький стул, внутри не остаётся ничего, кроме тоски и жгучей ярости. Окружающая атмосфера будто говорит сама за себя. Как я вообще докатился до такой жизни? Я ловил себя на мысли уже не раз: возможно, мне всё-таки не следовало возвращать Оливию из США.

Я лежу на жёстком матрасе в больнице, где содержат тяжело больных осуждённых преступников и тех, кто ещё ожидает суда, но нуждается в медицинской помощи. После того как у меня случился срыв, Себастьян настоял на том, чтобы меня отправили в медицинское учреждение, поскольку моё психическое состояние было признано неудовлетворительным. Врач подтвердил: я опасен как для себя, так и для окружающих.

Возможно, они и правы.

Мой взгляд упирается в потолок — белый, ровный, без единой трещины, за которую можно было бы зацепиться. Поэтому сознание отчаянно пытается ухватиться за реальность, чтобы не утонуть в собственных мыслях и воспоминаниях.

По какой-то причине в памяти всплывают события прошлого лета, но не те, что связаны с Итаном, а те, что напрямую касаются Оливии. Я закрываю глаза, и в ушах снова звучит музыка, игравшая на вечеринке у школьного приятеля — в домике у озера. Передо мной возникают образы шумных компаний, которые весело и отчасти глупо проводят время, заливая в себя столько алкоголя, что потом едва держатся на ногах, и их жалкие попытки переплыть озеро. Границы между храбростью и глупостью у большинства были полностью стёрты. И было настоящим чудом, что тогда никто не утонул.

Мой разум оставался трезвым, и именно поэтому вся эта молодёжь вызывала у меня раздражение — до того момента, пока я не увидел Оливию. Она стояла в коротком белом летнем платье, её волосы были распущены, и ветер лёгкими потоками раздувал их в стороны. Она находилась у костра вместе с Сарой, они о чём-то разговаривали и смеялись. Я смотрел на неё, не отводя глаз. Она была такой искренней, такой светлой и такой недосягаемой.

На людях мы обычно вели себя просто как друзья. Единственное, что знали все, — Оливия была неприкосновенна для кого бы то ни было, кроме меня. Никто не осмелился бы пригласить её на свидание, заговорить с ней или позвать на выпускной бал. Никто.

Нам не нужно было говорить друг другу о чувствах. Я был уверен, что и так всё ясно. Мне хотелось быть рядом с ней — и она позволяла это. Мне хотелось прикасаться к ней, целовать её — и она позволяла. Разве этого было недостаточно?

И вот сейчас я думаю: а вдруг я ошибался? А вдруг я сам придумал эту любовь? Возможно, всё это действительно лишь плод моей больной фантазии. Ведь вполне могло быть так, что Оливия никогда меня не любила, а я просто выдавал желаемое за действительное. Это бы объясняло, почему она заключила договор с Сарой и оставила кровавый отпечаток, подтверждая свои слова. Невероятно. Она так легко отказалась от меня.

Нет. Я слишком хорошо помню тот день в доме у озера. Если в какие-то моменты моей жизни у меня и возникали сомнения в её истинных чувствах ко мне, то тогда её любовь буквально читалась в её глазах и звучала в голосе.

Оливия заметила меня и улыбнулась. Она больше не слушала болтовню Сары — всё её внимание было сосредоточено на мне. Когда их разговор закончился, моя маленькая предательница направилась ко мне, и я до сих пор удивляюсь собственной выдержке: уже тогда я был готов поцеловать её у всех на глазах и прилюдно заявить свои права на неё. Но я знал, что ей бы это не понравилось, и всё лишь усложнилось бы. Поэтому мне оставалось только взять её за руку и повести на второй этаж — под испепеляющим взглядом Сары, которой, наверняка, Оливия уже рассказала о нас.

Наверху мы зашли в первую попавшуюся комнату. Мои губы скользнули к её щеке, затем к линии челюсти и опустились к шее. Я чувствовал, как под моими пальцами теплеет её кожа, как её дыхание становится глубже. Когда она тихо выдохнула — почти неслышно, — мой самоконтроль рухнул в одно мгновение.

Это был не первый раз между нами. Мы уже знали друг друга — тела, дыхание, привычки. Я знал, как она замирает, когда я касаюсь её шеи, знал, как она почти незаметно тянется навстречу, когда хочет большего. Она знала меня — мои руки, мою нетерпеливость, то, как я всегда пытаюсь быть осторожным, но в итоге всё равно сдаюсь. И всё же именно этот раз врезался в память так, будто был первым.

Я поцеловал её снова — медленно, глубоко, не торопясь. В этом поцелуе не было спешки, не было жадности. Только ощущение, что мы наконец остались одни во всём мире. Она ответила сразу — мягко, доверчиво. Её губы были тёплыми. Я чувствовал, как её пальцы сжали ткань моей рубашки, будто она боялась, что я исчезну.

— Ты такая красивая, — сказал я почти шёпотом, не отрываясь от неё. — Ты даже не представляешь… как ты выглядишь сейчас.

Она смущённо улыбнулась, но взгляда не отвела.

— Ты всегда так говоришь, — тихо ответила она.

— Потому что каждый раз это правда, — сказал я и коснулся лбом её лба. — Каждый раз — по-новому.

Мои руки скользнули по её спине — медленно, будто запоминая каждую линию, каждое движение. Я чувствовал, как она дышит, как поднимается и опускается её грудь, как тело отзывается на каждое прикосновение. Это было не о желании — это было о близости. О том, что между нами давно перестало быть просто физическим. Я целовал её шею, ключицы, плечо, ощущая, как она тихо выдыхает моё имя. Этот звук каждый раз выбивал у меня почву из-под ног.

— Ной… — прошептала она, и в этом шёпоте было всё.

Я уложил её на кровать осторожно, словно боялся причинить боль, словно она была чем-то хрупким и бесконечно ценным. Она притянула меня ближе, её ладони легли мне на шею, и я понял — она здесь. Со мной. Не сомневается. Не отстраняется.

— Я с тобой, — сказал я тихо, глядя прямо в её глаза. — Всегда.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая принадлежала только мне. Я поцеловал её снова, и этот поцелуй был другим: глубоким, тёплым, уверенным. Мы двигались навстречу друг другу, не думая о времени и о том, что будет потом. И когда она посмотрела на меня и тихо сказала — так, что я почувствовал это каждой клеткой:

— Никогда меня не отпускай, Ной. Никогда.

Эти слова остались в моём сердце — как обет, как маяк. И, наверное, именно поэтому я помню этот момент так ясно. Потому что тогда, в той комнате у озера, я ни на секунду не сомневался: она любит меня, а я — её.
И никакая боль, никакой страх, никакая ложь потом не смогут стереть это из моей памяти.

И вот я снова в заложниках белых стен — в этой отвратительной комнате, где каждый квадратный метр пропитан медикаментами, а металлический запах буквально разъедает ноздри. Мои глаза распахиваются, и взгляд снова упирается в потолок. Вроде бы ничего особенного, но это ощущается как средневековая пытка.

Мне жизненно необходимо ещё раз почувствовать запах волос Оливии, ощутить тепло её рук, услышать её голос — пусть он шептал бы мне хоть что-нибудь на ухо. Несмотря на то что моё сознание пытается в этой реальности воссоздать её как призрак, я чувствую: она жива. Где-то бьётся её сердце.

Я сел на кровать, обхватил голову руками и наконец почувствовал, как успокоительное, которое мне вкололи минут тридцать назад, притупляет боль, но не гасит её полностью. Оно не сотрёт воспоминания и не избавит меня от собственной натуры. Но самое важное — оно соберёт меня воедино, чтобы я смог найти ту, которая держит мой разум в агонии.