Sole mio

От лица Алисы

Коля гнал по пустынной утренней трассе, игнорируя все ограничения. Стрелка спидометра ползла в красную зону, но мне все равно казалось, что мы движемся в замедленной съемке. Каждый километр, отделявший нас от Адель, жёг мою душу огнём. Я сидела, сжав в руках телефон, и беззвучно шептала молитвы, смешанные с обещаниями: «Держись, просто держись. Мы уже близко».

Когда мы, наконец, резко затормозили у её дома, меня окатил волной ледяной, парализующий страх. Воздух вокруг будто сгустился. Мои пальцы дрожали так, что я с трудом вставила ключ в замочную скважину. Дверь открылась, и нас встретила не просто тишина. Это была гробовая, зловещая тишина, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем часов в гостиной.

В прихожей царил беспорядок. Плед валялся на полу, рамка с нашей общей фотографией разбита. И тут я увидела их — маленькие, тёмные, уже подсохшие капельки крови на светлом паркете. Они вели вглубь квартиры, как ужасающая хлебная крошка.

На ватных, подкашивающихся ногах я поплелась к её спальне. Дверь была просто вырвана с куском дверного косяка, будто его ломали тараном. Я начала подходить ближе , но Коля резко отстранил меня.

— Стой здесь, — его голос был хриплым и неестественно тихим. Он вошел первым, и я, заглянув за его спину, увидела, как его мощное, всегда уверенное тело вдруг обмякло. Сначала на его лице отразился дикий, животный ужас, а через секунду — такая всепоглощающая ярость, что мне стало страшно за него самого.

— Коля, впусти меня! — взмолилась я, пытаясь протиснуться мимо.

Он нехотя отступил, и я вошла. И застыла на пороге, потому что мир перевернулся.

На стуле посреди комнаты, с неестественно вывернутыми руками, сидела моя Аделька. Моя опора. Её некогда белая футболка была пропитана кровью и грязью, став бурой и жесткой. Лицо... я с трудом узнавала её черты под опухолями, ссадинами и запекшейся кровью. Руки и ноги, привязанные грубой веревкой к спинке и ножкам стула, были покрыты сине-багровыми пятнами гематом. Она была так худа и бледна, что казалась неживой.

Из моей груди вырвался не крик, а какой-то надрывный, животный вой. Я бросилась к ней, но Коля удержал меня.

— Пульс есть, — проговорил он, прижимая два пальца к её шее. Его голос дрогнул. — Но очень слабый. Еле-еле.

Он действовал быстро и четко, пока я стояла в ступоре. Он перерезал веревки, и её тело безвольно сползло со стула. Он подхватил её на руки, как ребенка, так легко она теперь весила. Я, рыдая, накинула на неё своё пальто, прикрывая её изуродованное тело, и мы понеслись вниз.

В машине я устроила её голову на своих коленях. Её волосы, всегда такие ухоженные, были спутаны, в них застыли сгустки крови, кое-где виднелись проплешины, где волосы были вырваны с корнем. Я не могла говорить, я только гладила её холодный лоб и беззвучно шептала, заливаясь слезами: «Аделька, солнышко мое, я с тобой. Все кончилось, ты в безопасности. Просто очнись, пожалуйста, очнись...»

Коля летел в больницу, не обращая внимания на светофоры. Его руки так сильно сжимали руль, что костяшки побелели.

В приемном отделении поднялась суматоха. Врачи, увидев её состояние, остолбенели на секунду, а потом бросились действовать. Её переложили на каталку и срочно повезли в операционную. Главный врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, покачал головой, глядя на предварительные анализы.

— Небольшое внутреннее кровотечение, множественные гематомы, повреждения внутренних органов, сотрясение мозга... — он снял очки и протер их. — Я не понимаю, как она вообще еще жива. Это... чудо. Или невероятная сила воли.

Я рыдала, не в силах остановиться. Коля крепко обнял меня, и я почувствовала, как по его щеке скатилась и упала мне на волосы единственная, тяжелая мужская слеза. Через пятнадцать минут примчалась Валентина, бледная как полотно, и Коля, встретившись со мной взглядом, молча вышел. Я знала, куда он поехал. Он поехал мстить. И в тот момент, глядя на закрытые двери операционной, я всей душой желала ему удачи. Я хотела, чтобы этот ублюдок, этот Джейкоб, испил свою чашу страданий до дна. За каждую слезу, за каждую каплю крови моей подруги, которая стала мне ближе сестры.

От лица Николая

Когда я переступил порог той комнаты, мир на секунду перевернулся. Я видел в жизни всякое. Жестокость была частью нашей реальности. Но то, что я увидел... это было за гранью.
Адель, всегда такая собранная, сильная, с острым умом и прямым взглядом, была сломлена, изувечена и привязана к стулу, как животное на заклании. Вся её одежда была в крови. Воздух пахл медью, болью и смертью. Было физически тяжело смотреть на это. И я, человек, не проронивший слезы с детства, почувствовал, как по моему лицу скатываются две предательские, горячие капли. Она стала мне сестрой. Надоедливой, язвительной, но своей. И видя её такой... это рвало душу на части.

Как только в больницу приехала Валентина и осталась с Алисой, я рванул к Руслану. Мне нужно было действие. Месть. Кровь.

Руслан выслушал меня, и его обычно каменное лицо исказилось гримасой глубочайшего отвращения.
— Привязал к стулу? — переспросил он тихо, и в его голосе зазвенела сталь. — Женщину? Чтобы выбить информацию? Этот шакал... он не просто абьюзер. Он гниль.

Мы вдвоем вернулись в квартиру Адель. Алиса оставила нам ключи. Мы вошли и начали методично, с холодной яростью, изучать место преступления. Комната была перевернута вверх дном. Вещи выброшены из шкафов, ящики вывернуты. На стенах, если присмотреться, можно было разглядеть брызги и мазки крови. Он не просто бил её. Он издевался.

Мой взгляд упал на её косметический столик. Он был тоже разгромлен, но среди разбросанных флакончиков лежал смятый, невзрачный клочок бумаги. Я поднял его. Это был листок, вырванный из какого-то блокнота. Я разгладил его и подозвал Руслана.

Мы встали рядом и начали читать. И с каждым словом ярость внутри нас сменялась чем-то другим — леденящим ужасом, горькой гордостью и щемящей болью.

Письмо Адель

«Дорогие мои, Алиса, Коля... или кто-то из вас.

Если вы читаете это, значит, я, наконец, свободна. Возможно, я уже отдыхаю где-то на облачке, откуда не больно. Надеюсь, вы узнаете и запомните — я боролась. До самого конца. За каждый вздох, за каждое биение сердца. Несмотря на ежедневные унижения и избиения, я не сломалась.

Этот человек, Джейкоб, — не просто монстр. Он — ПРЕДАТЕЛЬ. Он пришел ко мне с одним заданием — выведать все наши секреты, все схемы, все слабые места. Он требовал тайные документы. Но я держалась. Я знала — лучше умереть, сохранив верность вам, чем купить себе несколько жалких дней жизни ценой вашей гибели и умереть предательницей всё равно.

За зеркалом в спальне есть потайной сейф. Пароль — номер моего трудового договора с Русланом. Он его знает. Там всё, что у меня есть: драгоценности, золото, все важные бумаги. Надеюсь, это вам поможет. Даже если я усну вечным сном, пусть мой вклад останется с вами.

Алиса, ты — моя сестра. Самая лучшая, самая верная подруга, которую только можно было себе представить за эти годы. Я безумно рада, что ты нашла своё счастье с Колей. Я знаю, он будет оберегать тебя до конца. Я всегда буду с вами, всегда буду вашим ангелом-хранителем, обещаю.

Передайте Руслану и Валентине... что я люблю их как родителей. Они были моей опорой, моей семьей в самые тёмные времена. Скажите им спасибо за всё.

Он скоро вернется. Не знаю, переживу ли я эту ночь. Возможно, это моё последнее письмо. Простите меня, если что. И отомстите за меня. Не ради мести, а ради справедливости. Чтобы он больше никогда не смог сделать так ни с одной женщиной.

Я любила вас всех. Больше жизни.
Ваша Адель.

Мы стояли, два взрослых, видавших виды мужчины, и не могли вымолвить ни слова. Ком стоял в горле. Руслан смахнул с глаза резким движением непрошеную влагу. Я сжал этот листок в кулаке. В этот момент я дал себе клятву. Джейкоб Нойл будет умирать долго. Он будет умолять о смерти, но не получит её. Не сразу.

Руслан молча подошел к зеркалу, нашел почти невидимую щель, ввел код. Сейф открылся с тихим щелчком. Мы забрали всё: документы, слитки, украшения. Мы забрали и несколько её вещей — тот самый твидовый костюм, в котором она всегда выглядела такой неуязвимой, и её любимый свитер. Память.

Мы верили в эту девчонку. В её стальной стержень, который не смогли сломать. И мы сделаем всё, чтобы её борьба не оказалась напрасной.

От лица Алисы

Мы сидели в больничном коридоре, Валентина и я, вцепившись друг в друга руки. Время остановилось. Каждая секунда за закрытыми дверями операционной тянулась как год.

Вот приехали Руслан и Коля. Они были бледны, их лица были масками сдержанной ярости и боли. Коля молча протянул мне смятый листок бумаги.
— Она вчера написала, — только и сказал он.

Я развернула его. И с первых же строк меня снова затопили слезы. Это было её прощание. Её исповедь. Её завещание. Она знала. Она чувствовала, что это её последняя ночь, и вместо того, чтобы поддаться панике, она думала о нас. О нашей безопасности. О нашей мести.

Я плакала, читая о её верности, о её любви к нам. Валентина, обняв меня за плечи, тихо всхлипывала, глядя в стену.

И в этот самый момент, когда моё сердце разрывалось на части от её слов, двери операционной открылись. Вышел врач. Его лицо было усталым, но в глазах читалась капля надежды.

(Продолжение следует)