Sole mio

От лица Алисы

Врач вышел из операционной, и мы, как по команде, сорвались с мест и бросились к нему, образуя напряженный, испуганный полукруг. Валентина сжала мою руку так, что кости хрустнули.

— Вашей подруге невероятно повезло, — начал он, снимая хирургическую маску. Его лицо было серым от усталости. — Удары, судя по всему, наносились методично, с знанием дела. Как она пережила последнюю ночь... это за гранью медицинских объяснений. Возможно, останутся шрамы, как внешние, так и внутренние. Но теперь... теперь все зависит от нее. И от вас. Вам остается только надеяться и ждать, пока она проснется. Коман в таком состоянии может длиться... кто знает, сколько.

От его слов у нас вырвался коллективный, тяжелый вздох — не облегчения, а скорее осознания долгой и трудной битвы, которая только начиналась. Осознание, что сейчас, в эту секунду, мы бессильны. Никто не мог остаться с ней в реанимации.

Дорога домой прошла в гнетущей, абсолютной тишине. Она была густой и тяжелой, как свинец. Коля молча вышел из машины, помог нам выйти, крепко обнял меня, поймал мой взгляд, полный немого вопроса, и коротко кивнул: «Я всё улажу». Затем он уехал с Русланом. Я не сомневалась, куда и зачем.

Мы с Валентиной остались в тихой квартире. Мы не могли говорить. Слова казались кощунством. Мы просто сидели в гостиной, вцепившись друг в друга за руки, как два утопающих, и беззвучно молились. Молились всем богам, которых знали, чтобы они вернули нам нашу девочку.

— Алис, дочка моя, — наконец, тихо проговорила Валентина, ее голос был хриплым от сдерживаемых слез. — Давай... давай откроем вина. Хоть немного. Чтобы... чтобы просто иметь силы закрыть глаза.

Я молча кивнула, побрела к бару и наугад достала первую попавшуюся бутылку — дорогой, выдержанный бордо. Алкоголь не принес облегчения, он лишь притупил остроту боли, превратив ее в тупой, ноющий фон, на котором проносились картины того, что он с ней сделал.

От лица Адель

Я не чувствовала тела. Не было ни боли, ни тяжести, ни страха. Было только ощущение невесомости и невероятного, всепроникающего покоя. Я сидела на мягкой траве под раскидистым, могучим дубом, листва которого шелестела на незнакомом, но приятном ветру. Все вокруг было залито мягким, золотистым светом.

И вдруг я увидела ее. Она шла ко мне, улыбаясь своей особенной, маминой улыбкой, от которой всегда становилось тепло и безопасно.
— Мамочка... — выдохнула я, и голос прозвучал странно, по-детски. — Я так по тебе скучала...

Она смотрела на меня с безграничной любовью и... с легкой грустью. Она села рядом и обняла меня, и в этом объятии была вся вселенная.
— Доченька моя, все в твоей жизни наладится, — ее голос был похож на шелест листьев. — Этого... человека... ждет расплата. Твои друзья... они самые настоящие. Они сейчас молятся за тебя. Они плачут от бессилия и ярости.

Тут я не выдержала и разрыдалась, прижимаясь к ее плечу, как в детстве. Она нежно гладила мои волосы.
— Они нашли твое письмо, — продолжила она тихо. — И все плакали. Руслан, Николай... все. Ты молодец, дочка. Очень сильная. Ты правильно спрятала документы. И правильно написала им. Я всегда буду любить тебя, помни это. Но сейчас... сейчас тебе нужно быть сильнее, чем когда-либо. Собери все свои силы. Всю свою волю. И открой глаза. Ты должна вернуться. А как поправишься... я пришлю к тебе ангела-хранителя. Обещаю.

Она поцеловала меня в лоб, и ее образ начал таять, растворяться в золотом свете. Я почувствовала, как медленно, словно парашютист, опускаюсь вниз, обратно. Сначала до меня донесся назойливый, ритмичный писк какого-то прибора. Потом я ощутила тяжесть в веках.

Потребовалось невероятное усилие, чтобы заставить их подняться. Мир плыл перед глазами, расплывался в мутные пятна. Голова кружилась так, что тошнило. Но через несколько минут взгляд сфокусировался на белом потолке и стандартной больничной люстре. Я была в палате. Я была жива.

Дрожащей, слабой рукой я нащупала кнопку вызова и нажала на нее.

В палату вошел немолодой врач в очках, с умным, усталым лицом.
— Ну что ж, Аделина Сергеевна, — начал он, просматривая мою историю болезни. — Вам невероятно повезло. Я поговорил с вашим психиатром, Артемом. Он рассказал мне о вашей... фобии. Учтем это в лечении. Вам предстоит провести здесь как минимум месяц. Как только вы немного окрепнете, Артем Геннадьевич будет приезжать к вам на сеансы. Сейчас я ознакомлю вас с планом лечения...

Я еле слышно кивнула, не в силах говорить. Мое тело было чужим, непослушным сосудом, наполненным болью. Я просто смотрела в окно, где за стеклом была обычная жизнь, пока врач говорил что-то о переломах, ушибах внутренних органов и капельницах.

Примерно через час дверь в палату с шумом распахнулась, и ворвалась запыхавшаяся Алиса, а следом за ней — Валентина. Их лица были залиты слезами, но на них сияли улыбки такого облегчения, что моё собственное сердце сжалось от любви к ним.

— Аделька! Солнышко мое! — Алиса бросилась к кровати, но, опасаясь причинить боль, лишь осторожно прикоснулась к моей неповрежденной щеке. — Прости меня, прости, что оставила тебя с ним! Ты у нас... ты у нас такая сильная! Боже мой, девочка моя родная!

Я попыталась ей улыбнуться, и это далось с трудом. Потом я попробовала поднять руку, чтобы погладить ее руку, но в плече и предплечье вспыхнула адская, рвущая боль. Я простонала.

— Больно... — прохрипела я, и голос был чужим, скрипучим. — Алис... помпа...

Она тут же сообразила и нажала на кнопку дозатора обезболивающего. Через несколько секунд острая боль отступила, сменившись тупой, терпимой тяжестью.

— Алис... сколько я спала? — спросила я, когда смогла снова говорить.

Подруга тяжело вздохнула, вытирая слезы.
— Два дня. Два самых долгих дня в нашей жизни.

Алиса и Валентина пытались меня развеселить, рассказывая какие-то смешные истории, но я могла лишь слабо улыбаться в ответ. Смех был невозможен — каждое движение диафрагмы отзывалось резкой болью в поврежденных ребрах и животе. Я помнила всё. Каждый удар, каждое унизительное слово, каждый его взгляд. Я боялась смотреть на свое тело под простыней.

Вскоре в палату зашли Руслан и Николай. Они постарались выглядеть бодрыми, но в их глазах я прочитала ту же ярость и боль, что и у Алисы.

— Привет, Аделька, — Руслан подошел первым и очень осторожно, почти по-отечески, обнял меня. — Мы так рады тебя видеть. Очень.

Николай последовал его примеру, его объятие было таким же аккуратным, но в нем чувствовалась стальная решимость.
— Держись, сестренка, — тихо сказал он мне на ухо.

Палата наполнилась приглушенными разговорами, попытками шуток. Это был их способ показать, что жизнь продолжается, что они рядом.

— Рус, — тихо позвала я, когда разговор на минуту стих. — Принеси на днях какие-нибудь документы. И ноут. Работать надо, а то тут с ума сойти можно от безделья.

Он посмотрел на меня с таким комическим ужасом, что даже Валентина фыркнула.
— Адель, ты вообще осознаешь, в каком состоянии находишься? — он покачал головой. — У тебя травмы, после которых люди месяцы восстанавливаются! Мой максимум — это принести твой телефон и пару журналов. Никаких отчетов!

Я сделала обиженное лицо, и все снова заулыбались. В этот момент, глядя на них, я поняла простую и великую вещь: я счастлива, что они у меня есть. Это моя семья.

От лица Николая

Все эти два дня, пока Адель была без сознания, мы с Русланом не сидели сложа руки. Мы рыскали по всему городу, поднимали все связи, ставили на уши всех информаторов. И мы нашли его. Джейкоб Нойл сбежал в соседний город, надеясь затеряться.

Я уже отдал приказ: установить круглосуточное наблюдение. Он не должен был уйти.

«Северный» клан, с которым у нас назревал конфликт, оказался... не таким, как мы думали. Идею провести переговоры подала еще в Париже моя умница Алиса. Повезло, что их глава, Виктор, отдыхал там же со своей женой. Оказалось, он вполне адекватный, прагматичный мужик. Сейчас мы формально сотрудничаем, хотя я, конечно, стопроцентного доверия не испытывал. Но один звонок мог прояснить ситуацию.

— Виктор, приветствую, — сказал я, когда он взял трубку. — У меня к тебе и вопрос, и просьба.

— Николай, слушаю тебя, — его голос был спокойным и деловым.

Я вкратце, без лишних эмоций, изложил суть: над близким нам человеком, жестоко надругался Джейкоб Нойл. Когда я закончил, на том конце провода на несколько секунд воцарилась тишина.

— Да, знаю я такого подлеца, — наконец, проговорил Виктор, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме нейтральности. — Он и у меня втирался в доверие, пытался подставить одного из моих лучших людей. Я его самого ищу. А в чем контекст вашей истории?

Я тяжело вздохнул, сжимая телефон так, что треснул корпус.
— Этот ублюдок начал встречаться с подругой моей жены. Как только мы уехали, он переехал к ней и... три дня методично её избивал. Целенаправленно. Живого места не осталось. Она сейчас в реанимации. Чудом выжила.

— Пиздец... — это было не ругательство, а констатация чудовищного факта. — Николай, давай я завтра заеду в больницу, наведу справки. А потом встретимся с глазу на глаз. У меня есть подозрения, что этот шакал работает на «Восточных». Уж больно почерк знакомый.

От лица Адель

Спустя пару часов все потихоньку стали расходиться, давая мне отдохнуть. Но Николай задержался на минуту.

— Адель, я начал его искать, — тихо сказал он, присаживаясь на край кровати. — И пока мы были в отъезде, я... помирился с Виктором, главой «Северных». Оказалось, Джейкоб раньше крутился и у них, но был вышвырнут в шею. Этот Виктор... если ты не против, он хочет завтра заехать, навестить тебя, поговорить. А потом мы с ним встретимся отдельно. Он думает, что Джейкоб в доле с нашими общими врагами.

Я посмотрела ему прямо в глаза. В них не было ни капли страха, только холодная, выжженная боль и жажда справедливости.
— Коля, я не против. Пусть приезжает. Если б я могла сама... я бы сама его грохнула. — Я слабо улыбнулась. — А теперь иди, мой хороший. К Алисе. Она тоже в тебе нуждается.

Он кивнул, еще раз сжал мою здоровую руку и вышел.

Я осталась одна в тихой палате, прислушиваясь к ритмичному писку кардиомонитора. Боль отступала, сменяясь странным, новым чувством. Это была не радость и не покой. Это была решимость.

Я выжила.

Ад позади.

И теперь, каким бы долгим ни был путь восстановления, я знала — моя жизнь, настоящая, только начинается. И в ней больше не будет места страху.