Глава 3: Кровь и память
2026 год, Сеул. Район Каннам, особняк Техена.
---
Ночь липла к окнам, как больная тоска.
Техен сидел в кресле у камина, который никогда не зажигал — огонь не грел его, только раздражал. В руке пульсировал тёплый пакет. Донорская кровь, первой группы, резус положительный. Человеческая. Безвкусная, стерильная, пахнущая пластиком и больницей.
Он ненавидел её.
Но охота два дня назад — та, с печенью — привлекла слишком много внимания. Полиция рыскала по Йондынпхо, газеты пестрели заголовками про "маньяка-хирурга". Сухо сказал: "Господин, надо залечь на дно хотя бы на неделю".
Залечь на дно.
Техен усмехнулся и надорвал пакет зубами.
Кровь потекла по подбородку, заливая белую рубашку. Он пил жадно, давясь, ненавидя каждый глоток. Безвкусная дрянь. Мёртвая. В ней не было страха, не было жизни, не было того солёного ужаса, который делает человеческую плоть настоящим лакомством.
— Собачья еда, — прохрипел он, отбрасывая пустой пакет.
Пустой пакет упал на паркет, забрызгав его красным. Техен смотрел на алые капли и видел другое.
Видел Соён.
Видел, как она падает. Как её ханбок — белый, с вышитыми лотосами — на глазах пропитывается алым. Как она смотрит на него — не на Шин У, не на убийц, а на него — и шепчет:
— Живи...
Четыреста лет. Четыреста чёртовых лет это лицо стояло перед глазами.
А тот, кто убил её, — тот, кого он называл братом, — жив. Улыбается с экранов. Поёт про "четыреста зим". Смеётся над ним.
Техен вскочил.
Когти вылезли сами, пропороли обивку кресла. Из груди вырвался рык — низкий, звериный, такой, от которого стынет воздух. По стенах комнаты пополз иней. Замерзали цветы в вазах. Лопнул аквариум с редкими рыбами — вода хлынула на пол, рыбы забились в агонии на паркете.
— Шин У, — выдохнул Техен. — Ты ответишь.
В кармане завибрировал телефон.
Сухо.
— Господин, — голос начальника охраны звучал ровно, но Техен слышал напряжение. — Мы нашли его логово. Общежитие группы. Охраняется, но проходимость слабая. Можно взять завтра ночью.
— Ждать, — ответил Техен, глядя на умирающих рыб. — Я сам.
— Слушаюсь.
Связь прервалась.
Техен стоял посреди комнаты, залитой водой и кровью, и смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Из отражения на него глядело нечто древнее, с глазами, полными золота, и девятью тенями за спиной.
— Скоро, Соён, — прошептал он. — Скоро я принесу его голову к твоей могиле.
---
Район Каннам, общежитие «Supernova», та же ночь.
Шин У стоял у окна своей комнаты и смотрел на город.
Внизу, за стеклом, горели огни — миллионы огней, под которыми жили, любили, умирали люди. Он смотрел на них и чувствовал только пустоту.
На столе, в пластиковом контейнере из круглосуточного супермаркета, лежала сырая говяжья печень. Рядом стоял пакет с бычьей кровью — "Для домашних животных", было написано на этикетке.
Шин У взял печень.
Пальцы погрузились в холодную скользкую плоть. Он поднёс её к лицу, вдохнул запах — металл, жизнь, сырость. Не то. Совсем не то. Человеческая печень пахнет иначе — страхом, отчаянием, грехом. А это просто мясо.
Но выбора не было.
Он откусил.
Жевал медленно, давясь, заставляя себя глотать. Кровь текла по подбородку, капала на белый свитер, на пол. Он запил её из пакета — бычья кровь обожгла горло своей грубой, животной силой.
Перед глазами поплыло.
Не от крови — от воспоминаний, которые она пробудила.
---
1626 год, Чосон. Горный храм.
— Ты должен понять, учитель, — Шин У стоял на коленях, глядя в пол. — Я не могу больше смотреть, как ты используешь её.
Техен сидел на помосте, перебирая чётки. Лицо его было спокойным, как гладь пруда перед бурей.
— Использую? — переспросил он тихо. — Я люблю её.
— Ты любишь её, как любят дорогую вещь! — Шин У вскинул голову. В глазах его стояли слёзы. — Ты не видишь в ней человека! Ты видишь только то, что она даёт тебе — тепло, свет, напоминание о том, что ты когда-то был живым!
— А ты, значит, видишь? — голос Техена похолодел так, что воздух в комнате заискрился инеем. — Ты, полукровка, который не прожил и двадцати лет, смеешь учить меня любви?
— Я смею, — Шин У поднялся. — Потому что я готов умереть за неё. А ты готов умереть за свою гордость.
Техен молчал долго. Потом усмехнулся.
— Хорошо, ученик. Ты хочешь её? Забирай. Но помни: за всё в этом мире надо платить.
Шин У не понял тогда. Понял через месяц, когда темные шаманы пришли к нему с предложением.
— Твой учитель — древнее зло, — шептали они в ночи. — Он погубит и тебя, и её. Помоги нам — и мы остановим его.
— Я не предатель, — ответил Шин У.
— А если она погибнет из-за него? Если завтра он в ярости убьёт её, как убивал других? Ты сможешь смотреть на это?
Шин У не смог.
Он согласился.
План был прост: шаманы дадут ему отравленные стрелы, пропитанные серебром и заговорённые. Во время мятежа, когда Техен будет занят битвой, Шин У должен выстрелить. Стрелы не убьют древнего Кумихо, но ослабят настолько, что шаманы смогут запечатать его в пещере на сотни лет.
— Мы не убьём его, — обещали шаманы. — Мы просто дадим людям шанс.
Шин У поверил.
Он хотел верить.
---
День мятежа.
Шин У стоял на крыше храма с луком в руках. Внизу кипела битва — люди в чёрном рубили друг друга, крики раненых смешивались с лязгом мечей. Он искал взглядом Соён.
Она была там. У входа в главный зал, где Техен сражался сразу с десятью.
— Глупая, — прошептал Шин У. — Беги, глупая...
Но она не бежала. Она смотрела на Техена так, как смотрят на единственное солнце в мире.
Шин У натянул тетиву.
Стрела должна была ударить Техена в плечо — не смертельно, только чтобы отвлечь. Он целился тщательно, выбирая момент...
И тут Техен упал.
Кто-то подсек его, ударил сзади. Техен рухнул на колени, открывая спину.
— Сейчас! — заорал шаман внизу. — Стреляй!
Шин У выстрелил.
Стрела полетела — быстрая, как молния, острая, как его вина. Он видел её траекторию, видел, как она вонзится в спину учителя, как Техен упадёт, как всё кончится...
Соён шагнула вперёд.
Она закрыла Техена собой.
Стрела вошла ей в грудь. Точно в сердце.
Шин У закричал.
Он кричал так, что, наверное, было слышно во дворце. Он сбросил лук и побежал вниз, сметая всё на своём пути. Люди расступались — от его лица, от его глаз, в которых горело безумие.
Когда он добежал, Соён лежала на руках у Техена.
Белый ханбок стал красным. Лотосы, вышитые золотом, тонули в крови.
— Ты, — Техен поднял на него глаза. В них не было боли. Только ледяная, страшная пустота. — Ты убил её.
— Я не... я целился в тебя... я хотел... — Шин У упал на колени, протянул руки к Соён. — Соён, прости, прости, я не думал...
Она открыла глаза.
Посмотрела на него. Потом на Техена. Потом снова на Шин У.
— Живи, — прошептала она. — Ты должен... жить...
И закрыла глаза.
Техен завыл.
Это был не человеческий вой. Это был крик древнего зверя, у которого отняли единственное, что он любил. Воздух вокруг заледенел, люди попадали на землю, хватаясь за горло. Шин У чувствовал, как силы покидают его, как лёд сковывает лёгкие...
— Уходи, — прохрипел Техен сквозь вой. — Уходи, пока я не убил тебя.
— Учитель...
— Ты больше не мой ученик. Ты не брат. Ты — никто. Убирайся.
Шин У поднялся. Сделал шаг назад. Ещё шаг.
А потом побежал.
Он бежал три дня и три ночи, не останавливаясь. В груди у него пульсировало тепло — жемчужина, которую Техен обронил в битве, которую Шин У подобрал, сам не зная зачем.
Жемчужина была проклятием.
Жемчужина была его жизнью.
Она напоминала о ней каждую секунду.
---
2026 год, Сеул. Комната Шин У.
Он очнулся от воспоминаний, зажимая рот рукой.
Печень была съедена наполовину. Кровь расплескана по всему столу. Сам он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и трясся — то ли от холода, то ли от ужаса, то ли от того и другого вместе.
— Я не хотел, — прошептал он в пустоту. — Я никогда не хотел твоей смерти, Соён. Я любил тебя. Я люблю до сих пор.
Кулон на груди пульсировал ровным теплом.
Шин У сжал его в кулаке.
— Ты ненавидишь меня, хён, — сказал он. — И правильно делаешь. Я заслужил эту ненависть. Но я не убивал её. Я пытался спасти.
Он поднялся на ноги, подошёл к зеркалу.
Из зеркала на него смотрел красавец-айдол — идеальная кожа, идеальные скулы, идеальная улыбка, которую он так часто надевал на сцене. Но сейчас улыбки не было. Были только глаза — старые, усталые, полные такой боли, что, казалось, она выплёскивается наружу.
— Что мне делать? — спросил он у своего отражения.
Отражение молчало.
Оно всегда молчало.
---
Особняк Техена, рассвет.
Техен стоял у окна и смотрел, как над Сеулом встаёт солнце.
Красное, как кровь. Как тот ханбок. Как её губы в последний миг.
Он перебирал чётки — раз за разом, бусина за бусиной. Дерево давно отполировалось до блеска от его пальцев.
— Шин У, — прошептал он. — Скоро.
На столе лежала фотография. На ней Соён — та, что была четыреста лет назад. Он хранил её всё это время, единственную уцелевшую. С неё смотрела девушка с карими глазами и лёгкой улыбкой.
— Я отомщу за тебя, — сказал Техен. — А потом приду к тебе.
За окном загорался новый день.
День, когда две линии судьбы должны были наконец пересечься.
---
Школа «Солхва», утро.
Юри проснулась с криком.
Сердце колотилось где-то в горле. Простыня была мокрой от пота. Она хватала ртом воздух, пытаясь понять, где находится.
Сон.
Опять сон.
Но какой — она не помнила. Только красное пятно на белой ткани. Только чьи-то руки. Только голос, шепчущий: "Прости... прости..."
— Юри, ты чего? — заворочалась соседка. — Опять кошмары?
— Воды попей, — пробормотала Хёджон и снова уснула.
Юри сползла с кровати, подошла к окну.
За окном вставало солнце. Красное, как кровь.
— Кто ты? — прошептала она в пустоту. — Кто вы все?
Ответа не было.
Только в наушниках, забытых на столе, снова заиграла песня.
Четыреста зим, четыреста вёсен, я не устану повторять твоё имя...
Юри закрыла глаза.
Перед внутренним взором встало лицо — остроскулое, с глазами, полными боли. Шин У. Её кумир. Её наваждение.
— Зачем ты смотришь на меня так? — прошептала она.
И сама не заметила, как по щеке потекла слеза.
---
Каннам, офис «Кымсу».
Сухо вошёл без стука.
— Господин, — сказал он. — Мы нашли ещё кое-что. Девушка. Та самая, из школы «Солхва». Пак Юри. Она...
— Что?
— Она видит. Мы проверили. Она видит хвосты.
Техен медленно повернулся.
— Что значит "видит"?
— Лилит, та шаманка, что подрабатывает у нас, проверила по фотографии. У девушки дар. Она может видеть сущность.
Техен замер.
В комнате резко похолодало.
— Покажи, — сказал он.
Сухо протянул фотографию.
На ней была обычная девчонка — лет семнадцать, с смешными косичками, в школьной форме. Стоит у ворот, улыбается в камеру.
Обычная.
Если не смотреть в глаза.
А в глазах у неё была глубина. Та самая, что четыреста лет назад заставила его забыть обо всём на свете.
Техен выронил чётки.
— Соён, — выдохнул он. — Это невозможно...
— Что, господин?
Но Техен не ответил.
Он смотрел на фотографию и не верил своим глазам. Та же линия бровей. Тот же изгиб губ. Та же сила во взгляде.
— Найди мне всё про неё, — приказал он, не оборачиваясь. — К утру.
— Слушаюсь.
Сухо вышел.
Техен остался один на один с фотографией и с бешено бьющимся сердцем — первым за четыреста лет.
— Ты вернулась, — прошептал он, касаясь пальцами изображения. — Ты вернулась ко мне, Соён.
За окном догорал закат.
Красный, как кровь.
Как память.
Как надежда, которую он уже похоронил четыреста лет назад.