Проклятие помнить тебя

2026 год, Сеул. Район Каннам.

---

Четки щелкнули в пальцах — раз, другой, третий.

Ким Техен сидел в кожаном кресле у окна своего кабинета и смотрел, как неоновая вывеска через дорогу моргает красным. «Кымсу». Золотая вода. Название его империи, которое придумал какой-то бездарь из рекламщиков, но прижилось. Люди любят, когда дерьмо называют красиво.

— Шесть миллиардов, — голос Кан Сухо звучал ровно, как у диктора в новостях. — Плюс долги по процентам за три месяца. Мистер Пак просит отсрочку. Говорит, дочь болеет, на лечение ушло...

— У всех что-то болит, — перебил Техен, не поворачивая головы. — У кого-то совесть, у кого-то печень от пойла, которым он заливает проигрыши. Мне какое дело?

Сухо молчал. Знал, что начальник договорит сам.

— Привези его завтра к девяти. В подвал. И дочь привези.

— Господин...

— Что?

Сухо кашлянул в кулак. Единственный человек во всем Сеуле, который мог позволить себе кашлянуть в присутствии Техена, потому что знал правду. Про хвосты. Про возраст. Про то, что кожа у босса иногда холодеет так, что пальцы примерзают.

— Девочке семнадцать, — сказал он просто.

Техен наконец повернулся.

В комнате резко похолодело. На стекле со стороны улицы выступил иней — тонкий, как паутина.

— Ты меня учишь, Сухо?

— Нет, господин. Напоминаю. Вы сами говорили — лишний шум нам не нужен. Труп школьницы...

— Кто сказал про труп?

Техен поднялся. Костюм сидел на нем так, будто сшит не портным, а вырос на теле. «Бриони» последней коллекции, шестьдесят миллионов вон за пиджак. Хвосты он прятал под тканью магией, но иногда, в минуты злости, они начинали чесаться — все девять. Сейчас чесались.

— Я хочу посмотреть на неё, — сказал он, проходя к бару. — Просто посмотреть. Если она действительно больна, а Пак не врет, я подарю им лекарство. Дорогое лекарство. С рассрочкой на двести лет.

— А если врет?

Техен налил себе виски. Лед не понадобился — пальцы сами остудили напиток до нужной температуры.

— Если врет, то гнить будет долго. Я позабочусь.

Сухо кивнул и вышел.

Техен остался один.

За окном гудел Сеул — город, который он помнил еще деревней с соломенными крышами. Четыреста лет. Четыреста чертовых лет он таскает это тело по земле, меняет имена, сжигает документы, хоронит врагов и тех немногих, кого успевал полюбить.

Четки снова щелкнули.

Дерево было темным, старым. Еще с тех времен, когда он носил чжону и ходил в королевский дворец. С тех времен, когда за спиной у него стоял мальчишка с острыми скулами и вечно голодными глазами.

Шин У.

Техен сжал четки так, что дерево жалобно скрипнуло.

Младший брат. Он называл его так, хотя никакой крови между ними не было. Просто взял щенка-полукровку, дрожащего от холода на рыночной площади, и привел в дом. Кормил. Учил. Защищал.

Учитель. Старший брат. Почти отец.

Предатель. Убийца. Вор.

Четыреста лет, а больно до сих пор. Не там, где в спину вошел кинжал — та рана зажила за три дня. А там, где под ребрами, где когда-то билась жемчужина, которую он доверил не тому.

Техен сделал глоток. Виски обжег горло, но легче не стало.

Он помнил тот день поминутно. Как пахло кровью и гарью. Как кричали люди. Как Шин У — его Шин У, тот самый, что когда-то боялся спать без света и называл его хён так доверчиво, что сердце щемило — как он стоял над ним с окровавленным кинжалом и улыбался.

Улыбался, падла.

— Я найду тебя, — прошептал Техен в темноту кабинета. — Я всегда нахожу тех, кто должен.

На улице завыла сирена. Где-то загорелась реклама новой дорамы. Мир жил своей жизнью, не зная, что по его улицам ходит существо старше, чем половина его храмов.

Техен допил виски и вышел. Дела ждали.

---

Спортивный комплекс «Чамсиль», та же ночь.

Семьдесят тысяч человек орали так, что, наверное, в Пхеньяне было слышно.

Ли Шин У стоял за кулисами и слушал этот рев, как слушают музыку — каждой клеткой, каждым нервом. Энергия билась о стены, пульсировала в воздухе, проникала под кожу. Сладкая, пьяная, живая.

Обожание.

Лучшая еда для тех, кто умеет её готовить.

— Три минуты, — сунулся было помощник с наушником в ухе, но Шин У даже не посмотрел в его сторону.

Он смотрел в зеркало.

Идеальный. Безупречный. Каждая черточка выверена веками практики, каждая ресница на своем месте. Линзы скрывали вертикальный зрачок, делая взгляд просто глубоким, просто загадочным, просто — убивающим наповал всех этих девчонок в зале.

— Шин У, — позвал Минхо, хореограф. — Ты слышишь? Три минуты, собирайся.

— Я собран, — ответил он, не оборачиваясь.

Минхо хотел сказать что-то еще, но передумал. Слишком странный взгляд был у лидера сегодня. Слишком... голодный.

Шин У поправил челку — привычный жест, отработанный до автоматизма, — и шагнул на сцену.

Взрыв.

Так всегда. Каждый раз. Свет слепил, но он видел сквозь него — видел лица, руки, плакаты. Видел, как энергия любви поднимается от зала и вливается в него, делая кожу упругой, а глаза — ярче.

Первый номер пролетел как один миг. Второй. Третьим они исполняли новую песню — ту самую, что он написал сам.

— ...и даже если ты уйдешь, я буду ждать, — пел он, и голос его, усиленный микрофоном и динамиками, проникал в каждое сердце. — Четыреста зим, четыреста вёсен, я не устану повторять твое имя...

Странные слова для поп-песни, но продюсеры решили, что «мистика заходит хорошо».

Никто не знал, что это не мистика. Что это — правда.

Шин У водил глазами по залу и вдруг замер.

В пятом ряду, слева, сидела девушка. Обычная фанатка с плакатом в руках. Таких тут семьдесят тысяч. Но что-то в ней...

Он моргнул, и видение исчезло. Обычная девчонка. Кричит, машет, плачет.

Шин У улыбнулся своей сценической улыбкой и продолжил петь.

Но внутри что-то екнуло. Впервые за долгие годы.

---

Район Чонно, школа для девочек «Солхва», общежитие.

Пак Юри сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела трансляцию на старом ноутбуке.

— Ты бы уроки делала, — вздохнула соседка по комнате, Хёджон, закутываясь в одеяло.

— Угу.

Юри даже не повернулась.

На экране мелькали цветные пятна — трансляция тормозила, потому что интернет в общежитии дохлый, а смотреть в HD себе дороже. Но она смотрела. Потому что он.

Ли Шин У.

Кумир миллионов. Её кумир.

— ...четыреста зим, четыреста вёсен, я не устану повторять твое имя...

Голос пробирал до мурашек. Юри обхватила себя руками, хотя в комнате было тепло. Почему-то вдруг стало зябко. И знакомо.

Странное чувство.

Как будто она уже слышала эту песню. Нет, не слышала — знала. Знала каждое слово, каждый вздох между словами.

— Дурацкие гормоны, — пробормотала она и потянулась за блокнотом.

Привычка записывать сны сразу после пробуждения у неё была с детства. Сны всегда были странные — какие-то дворцы, какие-то люди в старых одеждах, какой-то мужчина с холодными глазами. Она не придавала значения, просто записывала.

Сейчас она запишет песню. Вдруг пригодится для прослушивания в театральный?

Но рука замерла над бумагой.

На экране Шин У посмотрел прямо в камеру.

Прямо на неё.

Юри моргнула. Показалось? Конечно, показалось. Там семьдесят тысяч человек, с чего бы ему...

— ...Соён, — прошептали губы на экране. Без звука. Просто движение.

Юри уронила ручку.

Сердце забилось где-то в горле. Она вскочила, опрокинув стул.

— Ты чего? — Хёджон приподнялась на локте.

— Ничего, — выдохнула Юри. — Просто показалось.

— Дура, спать давай. Завтра контрольная по математике, а ты в этого красавчика влюблена по уши.

— Я не влюблена, — автоматически ответила Юри, садясь обратно.

Но руку протянула к блокноту и записала: «Соён. Узнать, что значит».

Наушники всё еще висели на шее. В них продолжала играть песня.

Четыреста зим, четыреста вёсен...

---

Пентхаус в районе Йонсан, три часа ночи.

Шин У стоял у панорамного окна и смотрел на город.

Концерт прошел, энергия переработана, фанаты счастливы. Еще один день вечной молодости оплачен. Можно было бы радоваться.

Но в груди ныло.

Он достал кулон, который никогда не снимал. Простая вещица — серебряный ларчик на цепочке. Внутри пульсировало тепло — то самое, что четыреста лет назад вырвал из груди учителя.

— Ты чувствуешь, — прошептал Шин У, глядя на своё отражение в стекле. — Ты где-то рядом. Я знаю.

Отражение не ответило.

Оно вообще редко отвечало в последнее время. Слишком много лжи накопилось. Слишком много масок. Он сам уже не помнил, где настоящий Шин У — тот, голодный мальчишка с рынка, или этот идеальный красавчик с обложек.

В кулоне кольнуло.

Шин У вздрогнул.

— Не может быть, — сказал он вслух.

Но жемчужина внутри отозвалась — глухим, древним пульсом. Так она реагировала только на одно существо во вселенной.

На хозяина.

Шин У сжал кулон так, что серебро впилось в ладонь.

— Ты вернулся, хён, — прошептал он, и в голосе его смешались страх и странная, невозможная радость. — Ты вернулся за мной.

За окном мигнул неон.

Где-то в районе Каннам, в этот же момент, Ким Техен вышел из своего офиса и поднял голову к луне. Полная. Хорошая ночь для охоты.

Девять хвостов шевельнулись под пиджаком.

— Я иду, брат, — сказал он в пустоту. — Жди.

А в общежитии для девочек Пак Юри, семнадцати лет от роду, видела странный сон. Ей снилась осень, рынок, воняющий рыбой, и мальчишка с острыми скулами, который держал в руках тощего щенка.

— Ты занятная госпожа, — говорил он во сне. — Я тебя запомню.

Она проснулась в слезах и долго не могла понять — отчего.

Блокнот на тумбочке открылся на странице, где вечером было написано одно слово:

Соён.