Проклятие помнить тебя

1626 год, Чосон. Хансон (Сеул).

---

Осенний ветер гнал по мостовой сухие листья, когда Соён впервые задумалась о том, что её жизнь похожа на вышивку, где с изнанки запутались все нити.

Ей было тогда одиннадцать. Дочь министра Ли не должна была бегать по рыночным рядам без сопровождения, но кормилица заболела, а служанку она отправила купить лекарственной коры для старого пса, что жил на заднем дворе уже восемь лет. Пёс этот, лохматый и слепой на один глаз, был единственным существом, которое слушалось её беспрекословно и не читало нотаций.

Рынок вонял рыбой, чесноком и потом. Соён зажала нос рукавом чогори и пробиралась между телег, когда услышала визг.

Собачий визг.

Она рванула туда, где трое оборванных мальчишек тыкали палками в тощий серый комок, забившийся под телегу. Комок трясся, скулил, но не кусался — только прижимал уши и жмурился.

— Отойдите, — сказала Соён.

Голос у неё был тонкий, девчоночий. Мальчишки засмеялись.

— Иди, госпожа, отсюда, не то...

Она не дослушала. Вместо этого вытащила из рукава серебряную заколку — единственное, что успела схватить, убегая из дому. Заколка блеснула на солнце. Дочь министра — даже в детстве — умела смотреть так, что у прислуги подгибались колени.

Старший из мальчишек попятился.

— Да пропади оно...

Они ушли. Соён присела на корточки и протянула руку к щенку. Тот оскалился, но тут же лизнул пальцы.

— Дурак, — ласково сказала она. — Тебя же убьют.

— Не убьют, если будет при хозяине.

Голос раздался откуда-то сверху.

Она подняла голову. На приступке телеги сидел мальчишка лет пятнадцати, одетый в чужую, явно великоватую пхо, перетянутую драным поясом. Худой, с острыми скулами и глазами, в которых плясали насмешливые искры. В руках он держал краюху хлеба.

— Твой? — спросила Соён, кивая на щенка.

— Мой, — легко солгал мальчишка. Спрыгнул вниз, приземлившись беззвучно, как кошка. — Но ты ему понравилась. Редкость. Он вообще-то кусается.

— Ты врёшь.

— Постоянно, — улыбнулся он. Улыбка была странная — не мальчишеская, слишком взрослая для таких острых скул и голодных глаз. — Я Ли Шин У. А это... — он кинул щенку хлеба, — это просто пёс. Безымянный пока.

— У него теперь есть имя, — возразила Соён. — Толстяк.

— Почему Толстяк?

— Потому что тощий. Назло судьбе.

Шин У расхохотался — громко, заразительно, привлекая внимание торговок. Соён вдруг поняла, что ей нравится этот смех. Нравится так, как нравится запах хвои после дождя или ощущение чистого шёлка на лице.

— Ты занятная госпожа, — сказал он, отсмеявшись. — Я тебя запомню.

И запомнил.

---

Шли годы.

Шин У появлялся в её жизни, как появляется запах дыма из трубы — не сразу замечаешь, но потом удивляешься, как это раньше его не было.

Иногда он приносил щенку — уже выросшему в крупного пса — варёные кости. Иногда сидел на заборе её сада и рассказывал истории, от которых у служанок уши сворачивались в трубочку. Иногда просто молчал, глядя, как она вышивает.

Он никогда не говорил, где живёт. Никогда не приходил в дом. Только во двор, только когда темнело, только когда отец уезжал во дворец.

— Ты вор? — спросила она однажды.

— Хуже, — ответил он, не отрывая взгляда от её пальцев с иглой. — Я тот, кого твой батюшка велел бы убить на месте.

— За что?

— За то, что я есть.

Она не поняла тогда. Поняла позже, когда увидела, как на его лице — том самом, что светилось насмешкой, — мелькнуло что-то звериное. Тень. Отблеск жёлтого глаза в темноте.

Но она не испугалась.

— Ты странный, — сказала она просто. — Но Толстяк тебя любит. Значит, и я люблю.

Шин У тогда резко отвернулся. А когда обернулся, лицо его было спокойным, как каменная маска.

— Ты вырастешь, госпожа. И поймёшь, что такие слова говорят не каждому.

— Я говорю только тебе.

---

Ей исполнилось шестнадцать, когда она увидела его впервые.

Техена.

Он пришёл во дворец министра Ли вместе с отцом — седобородым стариком, чей род тянулся от самого Ванго. Говорили, что старший Ким служит государству верой и правдой, но никто не знал, где его поместья и откуда у него такие связи.

Техен стоял чуть позади отца, сложив руки в рукава тёмно-синей чжону — одежды учёного, что редко шла воинам. Но в нём чувствовался воин. Не в плечах — в том, как он стоял. Как будто земля под ним становилась крепче.

Соён смотрела из-за ширмы, куда её затолкала матушка — неприлично девице благородного рода разглядывать мужчин. Но она смотрела.

Техен вдруг повернул голову.

Прямо на неё.

Сквозь шёлк ширмы, сквозь полумрак женской половины, сквозь все запреты и приличия — он посмотрел прямо в её глаза, и у Соён перехватило дыхание.

Потому что такого взгляда она не видела никогда. В нём не было ни любопытства, ни похоти, ни высокомерия. Там была такая глубина, что казалось — шагни туда и пропадёшь навек.

Он первый отвернулся.

А вечером Шин У пришёл во двор злой, как сто чертей.

— Ты видела его, — это был не вопрос. Утверждение.

— Кого?

— Не лги мне, Соён. Ты видела моего учителя.

— Твоего... учителя?

— Ким Техена. Я его ученик. Уже шесть лет. Он... — Шин У замялся. — Он заменил мне отца. Он единственный, кто...

Он не договорил. Соён вдруг поняла, что впервые видит Шин У растерянным.

— Он хороший человек? — спросила она тихо.

— Он не человек, — вырвалось у Шин У. И тут же: — Не спрашивай больше. Просто... держись от него подальше.

Она не послушалась.

---

Через месяц Техен пришёл к её отцу снова. Один.

Соён вышла в сад подышать перед сном и наткнулась на него у пруда с карпами. Он стоял, глядя на луну, и в руках его темнели чётки — такие же, как те, что она видела в детстве у старого монаха из храма на горе.

— Госпожа Соён, — сказал он, не оборачиваясь. — Луна сегодня красивая.

— Вы знаете моё имя?

— Я знаю многое, — он наконец повернулся. Вблизи он оказался ещё более... нечеловеческим. Слишком правильные черты. Слишком спокойный взгляд. И под этим спокойствием — столько силы, что воздух вокруг, казалось, вибрировал.

— Шин У говорил, вы его учитель, — сказала она, сама не зная, зачем это говорит.

— Шин У много говорит, — усмехнулся Техен. Усмешка вышла тёплой, почти человеческой. — Но он хороший ученик. Талантливый. Если бы не его человеческая кровь, был бы лучшим из нас.

— Лучшим из... кого?

Техен посмотрел на неё долгим взглядом. Потом сделал шаг ближе.

— Вы не боитесь, госпожа?

— Чего?

— Меня.

Она подумала. Честно подумала.

— Нет, — сказала она. — Вы похожи на зимнее небо. Холодное, но красивое. Его не боятся — им любуются.

Впервые за весь вечер на лице Техена мелькнуло что-то живое. Удивление.

— Странная вы девушка, госпожа Соён.

— Мне уже говорили.

---

Они встречались в саду каждый раз, когда он приезжал к отцу. Сначала случайно, потом — как будто по уговору, о котором никто не говорил вслух.

Он рассказывал ей о соблюдении ритуалов, о долге, о том, как трудно быть тем, кто стоит между мирами. Она слушала и чувствовала, как внутри неё что-то растёт — тёплое, тягучее, опасное.

Он никогда не прикасался к ней. Ни разу.

Но однажды, когда она, рассказывая о вышивке, случайно коснулась его рукава, он вздрогнул так, словно её пальцы были огнём.

— Простите, — прошептала она.

— Не надо, — ответил он хрипло. — Не извиняйтесь. Просто... я не должен.

— Чего не должны?

— Чувствовать.

Она тогда не поняла. Поняла через три дня, когда Шин У нашёл её в саду и сказал то, от чего у неё земля ушла из-под ног:

— Он просил твоей руки у отца.

— Кто?

— Не притворяйся, Соён. Ты же знаешь. Ты всегда знала, что он не такой, как мы. Что он старше, чем кажется. Что он... — Шин У запнулся, сглотнул. — Я люблю тебя. Шесть лет. С той самой собаки на рынке. Я хотел... я думал, когда поднакоплю, когда докажу, когда стану достойным... я думал, ты подождёшь.

— Шин У...

— Он мой учитель! — голос его сорвался на крик. — Мой старший брат! Единственный, кто... а теперь он хочет забрать единственное, что я... — он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Я не вещь, — тихо сказала Соён. — Меня нельзя забрать.

— Но ты любишь его, — это был не вопрос. Горечь, заполнившая всё.

Она молчала.

Шин У усмехнулся — криво, страшно, не по-человечески.

— Знаешь, что он носит в груди? Лунную жемчужину. Его силу. Его бессмертие. Если бы я мог... если бы я смел...

— Что?

— Ничего, — он резко развернулся. — Живи, Соён. Будь счастлива. А я... я справлюсь.

Он ушёл, даже не попрощавшись.

---

Свадьбу назначили на начало зимы.

Соён сидела в своей комнате, перебирая свадебные одежды — шёлк, расшитый золотыми нитями, тяжелый, как её сердце. Она любила Техена. Любила так, что дышать было больно. Но образ Шин У — его глаза, полные такой боли, что она не знала, как переживёт это — стоял перед ней.

Толстяк, старый уже пёс, ткнулся мордой в колени.

— Что мне делать? — прошептала она ему в лохматую холку. — Я люблю одного, а второй страдает из-за меня. Если бы я могла всё исправить...

Пёс лизнул её руку.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Техен. Первый раз — в её комнату. Первый раз — нарушая все правила.

— Нельзя, — сказала она, вскакивая. — Если увидят...

— Никто не увидит, — он шагнул ближе. — Я должен был сказать тебе до свадьбы. Я не человек. Я Кумихо. Лис-оборотень. Я прожил сотни лет и умру не скоро. Если ты выйдешь за меня, ты обречёшь себя на жизнь, полную опасностей. Наши дети... они могут родиться не такими, как все. Я должен был сказать.

Она смотрела на него. На его лицо — такое родное, такое любимое. На руки, которые никогда её не касались, но всегда были готовы защитить.

— Я знаю, — сказала она просто.

— Что?

— Я знаю, кто ты. Давно. С той первой ночи у пруда. Ты смотрел на луну, и я видела... тени. За твоей спиной. Их было девять.

Техен замер.

— И ты не испугалась?

— Я полюбила тебя, — ответила она. — Не человека. Не лиса. Тебя. Ким Техена. Учителя моего друга. Того, кто носит чётки и боится причинить мне боль. Остальное не важно.

Он шагнул к ней. Взял её лицо в ладони — осторожно, как берут драгоценную чашу.

— Соён...

— Я люблю тебя, — сказала она. — И если судьба даст нам немного времени, я буду благодарна. А если нет...

— Не говори так.

— Почему? Мы все умрём. Только ты — нескоро. А я...

Он поцеловал её.

Нежно, почти благоговейно. Так, как целуют самое дорогое, что есть в жизни.

А за окном, в саду, стоял Шин У и смотрел на их тени сквозь бумажные двери. В его руках тускло блеснул кинжал — тот самый, заговорённый, что позже войдёт в спину учителя.

Он смотрел и молчал.

А старый пёс Толстяк, единственный, кто чувствовал его присутствие, заскулил во сне.

---

Той зимой Соён стала женой Техена.

Той зимой Шин У перестал быть просто учеником.

А весной началась та самая история, что через четыреста лет назовут предательством, а можно было бы назвать просто — разбитым сердцем, которое не умело проигрывать.

Но это уже совсем другая повесть.