15
От лица Евы
Январь. Мороз щиплет щеки, снег хрустит под ногами, а мне жарко.
Потому что он рядом.
Мы идем по парку, держась за руки. Варежки я потеряла еще в прошлом году, и Глеб греет мои ледяные пальцы в своих карманах.
— Замерзла? — спрашивает.
— С тобой нет.
Он усмехается и останавливается. Разворачивает меня к себе, зарывается носом в мои волосы, дышит теплом.
— Врешь. Нос красный.
— Это веснушки краснеют.
— Веснушки не краснеют.
— У меня краснеют.
Он смеется. Я люблю его смех. Раньше не замечала, а теперь ловлю каждый раз.
Мы идем дальше. Впереди — каток. Он купил билеты еще неделю назад, секретничал с Катей, чтобы я не знала.
— Ты кататься умеешь? — спрашиваю, когда мы переобуваемся.
— Не очень.
— Я вообще не умею.
— Значит, будем падать вместе.
От лица Глеба
Каток — это пиздец. Людей дохрена, музыка орет, но она смеется и держится за меня, как за спасательный круг.
— Глеб, я сейчас упаду! — визжит она.
— Не упадешь, я держу.
— Ты сам шатаешься!
— Зато красиво.
Она заливается смехом и все-таки падает. Я падаю следом, специально, чтобы быть рядом.
Мы сидим на льду, мокрые, холодные, и ржем как ненормальные.
— Ты придурок, — говорит она.
— Сама такая.
— Я рыжая придурочная.
— А я зеленоглазый придурок.
— Идеальная пара.
Я наклоняюсь и целую её прямо на льду. Люди вокруг свистят, кто-то кричит "горько!", кто-то просто смеется.
А мне плевать. Есть только её губы, холодные, сладкие, мои.
От лица Евы
После катка мы идем пить горячий шоколад в маленькую кофейню у парка. Там тепло, пахнет корицей и вафлями.
Он сидит напротив, смотрит на меня и улыбается.
— Что? — спрашиваю.
— Ничего. Просто смотрю.
— Надоел уже смотреть?
— Никогда не надоест.
Я краснею. Дурацкая привычка — краснеть от его слов. Раньше я вообще не краснела.
— Глеб.
— М?
— А помнишь, как все начиналось?
Он кривится:
— Не напоминай. Я был идиотом.
— Был.
— А сейчас?
Я тянусь через стол, беру его за руку.
— Сейчас ты мой идиот.
Он смеется и целует мои пальцы.
— Ева.
— Чего?
— Я люблю тебя.
Я замираю. Шоколад стынет, люди вокруг исчезают, есть только он и эти слова.
— Глеб...
— Молчи. Я знаю, что рано. Знаю, что мы не говорили. Но я правда. Я никогда так не чувствовал.
Я смотрю на него. В зеленых глазах — страх? Нет, не страх. Волнение. Он боится моего ответа.
— Я тоже, — шепчу. — Тоже люблю.
Он выдыхает так, будто бежал марафон. Встает, пересаживается ко мне, обнимает, целует в макушку.
— Спасибо, — шепчет.
— За что?
— Что ты есть.
От лица Славы
— Пацаны, вы видели этих голубков? — Слава закатывает глаза. — Глеб теперь вообще с радаров пропал.
— У него любовь, — философски замечает Артём.
— Любовь — это хорошо, — Коля жует семечки. — Но он же теперь с нами даже не тусит.
— А с кем ему тусить? — Максим пожимает плечами. — Он с ней тусит. Она лучше нас.
— Баба — не пацаны, — ворчит Слава.
— Для него — да. И ты бы видел, как она на него смотрит.
— И как?
— Как на всё сразу.
Слава замолкает. Потом вздыхает:
— Ладно. Пусть будет счастье. Заслужили оба.
От лица Евы
Вечер. Мы у него дома. Лежим на кровати, смотрим какой-то фильм, но никто не смотрит. Он гладит мои волосы, я рисую пальцем узоры на его груди.
— Ева.
— М?
— Ты не жалеешь?
— О чем?
— Что мы. Что ты со мной.
Я приподнимаюсь, смотрю на него серьезно.
— Глеб. Ты дурак?
— Бывает.
— Я ни о чем не жалею. Слышишь? Ни о чем.
— Даже о том, что я тебя бесил?
— Это было весело.
— Даже о том, что я козел?
— Ты и сейчас козел. Просто мой.
Он смеется и притягивает меня к себе.
— Люблю тебя, рыжая.
— Люблю тебя, Голубин.
Мы целуемся. Медленно, сладко, до мурашек.
За окном мороз, а нам жарко.
Потому что мы есть друг у друга.
И это главное.