3
От лица Глеба
Прошло две недели. Две гребаные недели, а эта рыжая из головы не выходит. Я уже сам бешусь. С пацанами зависаю — думаю о ней. Дома сижу — думаю. Сплю — она снится.
Слава заметил. Конечно заметил, он не совсем тупой.
— Глеб, ты че с ней носишься? — спросил он как-то после школы. — Я ж вижу, как ты на неё смотришь. Хочешь, мы её...
— Ничего я не хочу, — перебил я. — Завали.
— Да ладно тебе. Мы ж для тебя стараемся. Если она бесит — уберем. Быстро и чисто.
Я посмотрел на него. Реально предлагает? Или просто треплется?
— Ты о чем?
— О том, — он понизил голос. — Подкараулим после школы, поговорим по-мужски. Чтобы запомнила. Чтобы больше не лезла.
Я молчал. Предложение, конечно, заманчивое. Надоела она. Реально надоела. Каждый день эта рожа рыжая перед глазами. Каждый день её "иди нахуй" в мою сторону. Достала.
— Делай что хочешь, — сказал я. — Мне похуй.
Слава довольно ухмыльнулся.
В пятницу после уроков я заметил, что пацаны крутятся вокруг её дома. Я не поехал с ними. Стоял у школы, курил, смотрел в небо.
— Глеб, ты че? — подошел Артём. — Мы едем рыжую учить. Ты с нами?
— Нет.
— Че так?
— Дела.
Он пожал плечами и уехал. А я остался. Не потому что жалел. Просто... не хотелось смотреть на это.
Но через час всё-таки поехал. Сам не знаю зачем. Ноги принесли.
Когда я зашел в дом Славы, там уже всё было кончено.
От лица Евы
Я шла от бабушки. Темно, холодно, руки в карманы засунуты. В наушниках играет что-то тяжелое, чтобы не думать. О матери, о школе, о идиотском Глебе.
И тут — тени. Вылетели из-за угла, схватили, зажали рот.
Я брыкалась. Честно, брыкалась как могла. Одному въехала коленом в пах, он взвыл. Но их было много. Четверо. Или пятеро.
Затащили в машину. Я узнала Славу. Артёма. Коля за рулем. Максим сзади.
— Че, рыжая, — Слава ухмылялся. — Допрыгалась?
— Пошли вы, — выдохнула я.
Он заехал мне по лицу. Не сильно, так, для острастки. У меня аж искры из глаз.
— Молчи, пока зубы целы.
Я замолчала. Не от страха — от злости. Потому что знала: если начну сейчас, они меня убьют. А умирать не хочется. Пока.
Привезли в какой-то дом. Частный, старый, на окраине. Выкинули из машины, как мешок с мусором. Я упала на колени, ободрала ладони.
— Вставай, — Слава дернул за волосы.
Я встала. Глаза горят, внутри всё кипит, но молчу. Пока молчу.
Завели в дом. Комната большая, диваны, на стенах плакаты. В углу Глеб стоит у окна, смотрит на улицу. Спиной ко мне. Даже не обернулся.
— Глеб, смотри, кого привезли, — Слава толкнул меня вперед.
Я упала на пол. Больно, сука. Глеб даже головы не повернул. Стоит и смотрит в окно.
— Рыжое чучело собственной персоной, — Артём пнул меня ногой, не сильно, но унизительно.
Я подняла голову. Посмотрела на Глеба. Он стоял ко мне спиной, плечи расслаблены, руки в карманах. Как будто ничего не происходит.
— Голубин, — позвала я.
Тишина.
— Глеб!
Он медленно повернулся. Посмотрел на меня. В глазах — пустота. Ноль эмоций. Как на пустое место.
— Че тебе? — спросил спокойно.
— Скажи им, чтобы отвалили.
Он усмехнулся. Краешком губ. И снова отвернулся к окну.
— Глеб, — подал голос Слава. — Мы тут сами?
— Сами, — бросил Глеб, не оборачиваясь.
И вышел из комнаты.
Я смотрела ему вслед и не верила. Просто взял и ушел? Оставил меня с ними?
Дверь закрылась. И началось.
Слава подошел первый. Ударил по лицу — я упала на спину. Артём пнул в бок. Коля заехал ногой по ноге. Я свернулась в клубок, закрыла голову руками. Они били ногами — по спине, по рукам, по чему попало.
— Будешь еще выебываться, рыжая? — Слава дышал тяжело. — Будешь нам указывать?
Я молчала. Стиснула зубы и молчала. Только скулила тихо, когда особо больно попадало.
— Слышь, — Слава наклонился, схватил за волосы, заставил смотреть на него. — Ты запомни, рыжое чучело. Если ты еще раз нам что-то скажешь, хоть слово против — мы тебя по кругу пустим. Поняла?
Он усмехнулся мерзко. Артём сзади заржал.
— Всех пацанов позовем. И тебе понравится, — добавил Коля.
Я смотрела в пол. В глазах темнело от боли, но я не плакала. Не дам им этого.
— Че молчишь? — Слава дернул за волосы. — Спросил — поняла?
— Поняла, — выдавила я. Голос чужой, хриплый.
— Молодец, — он отпустил. — А теперь вали отсюда. И помни: еще раз рот откроешь — мы тебя найдем.
Я поднялась. Руки дрожат, ноги не слушаются, в боку ноет. Пошла к двери, спотыкаясь.
В коридоре стоял Глеб. Прислонился к стене, курил. Увидел меня — усмехнулся. Не зло, не насмешливо. Просто... усмехнулся. Как будто так и надо.
Я прошла мимо. Даже не посмотрела на него.
На улице меня вырвало. Я упала на колени в грязь и меня вырвало. От боли, от унижения, от всего.
А потом я встала и пошла.
К бабушке. Больше некуда.
По дороге думала: "Глеб Голубин, ты труп. Не сегодня, так завтра. Не я, так жизнь. Но ты пожалеешь".
От лица Глеба
Я стоял в коридоре и курил. Слышал, как они там бьют. Глухие удары, ее сдавленные вскрики. Не орала. Даже не орала. Сильная.
Когда дверь открылась и она вышла, я посмотрел на неё. Губа разбита, под глазом синяк, волосы растрепаны, на кофте следы от ног. Идет, шатается, но голову держит прямо.
Увидела меня. В глазах — ненависть. Чистая, настоящая, без примеси страха.
Я усмехнулся.Не специально, само вышло.
Она прошла мимо, даже не замедлилась.
— Рыжая, — окликнул я.
Она остановилась. Не обернулась.
— Че тебе?
— Жива?
— А тебе какое дело?
— Просто спросил.
Она повернула голову. Посмотрела на меня через плечо. Глаза мокрые, но взгляд сухой.
— Сдохну — узнаешь первым, Голубин. Обещаю.
И ушла.
А я остался стоять. Докурил, затушил о стену. В комнате ржали пацаны, обсуждали, как она скулила.
Зайти туда не хотелось.
Я вышел на улицу, сел в тачку и уехал. К себе.
Всю ночь не спал. Смотрел в потолок и видел её глаза. Ненавидящие. Мокрые. Но не сломленные.
Сука.
От лица Евы
Я дошла до бабушки. Еле доползла. Открыла дверь своим ключом, прошмыгнула в ванную, чтобы бабка не видела.
В зеркало страшно смотреть. Губа разбита, скула горит, на теле синяки — потом считать буду. Руки в крови (ссадины, когда падала).
Я умылась холодной водой. Села на край ванны. И тут меня прорвало.
Я плакала. Впервые за долгое время. Не от боли — от унижения. От того, что они сделали. И от того, что Глеб стоял и смотрел. Усмехался.
Я ненавижу его.
Ненавижу.
Бабка постучала:
— Ева, ты чего там?
— Ничего, ба. Сейчас выйду.
Я вытерла лицо. Вышла. Она посмотрела на меня, охнула:
— Господи, кто ж тебя так?
— Упала, ба. С лестницы.
— Врёшь.
— Правда.
Она не поверила. Но промолчала. Накормила, уложила спать. Я лежала и смотрела в стену.
Глеб Голубин.
Запомни моё лицо. Потому что я теперь — твоя тень. Буду рядом всегда. И однажды ты пожалеешь, что не убил меня сегодня.
От лица Глеба
Прошла неделя. В школе она появилась через три дня. Синяки замазала тоналкой, губа зажила. Но походка стала другой. Жестче, что ли. И взгляд.
Она смотрела сквозь меня. Совсем. Как будто я пустое место. На пацанов — тоже. Никто не подходил, не задирал. Слава довольно потирал руки — думал, что победил.
А я знал: это не конец. Она не из тех, кто сдается.
Я ловил себя на том, что ищу её глазами в коридоре. Не потому что нравится. Просто... контроль. Надо знать, где враг.
Она чувствовала мой взгляд. Иногда поворачивала голову, смотрела в ответ. Холодно, пусто. Как в зеркало.
И от этого взгляда внутри что-то переворачивалось.
Злость? Страх? Не знаю.
Знаю только одно: война только начинается.