4
От лица Евы
Месяц прошел.
Месяц с того вечера, когда меня учили жизни в доме у Славы. Месяц, как я хожу по школе и делаю вид, что ничего не случилось.
Синяки сошли. Губа зажила. Ребра до сих пор ноют, когда глубоко вдыхаю, но терпимо.
Главное — я научилась смотреть на них и не вздрагивать.
Глеб Голубин каждый день где-то рядом. В коридоре, в столовой, на переменах. Мы сталкиваемся взглядами, и я смотрю на него как на пустое место. Он тоже. Иногда усмехается, но молчит. Пацаны его тоже притихли — Слава только скалится издалека, но не подходит близко. Знают, что я больше не отвечу. Я просто молчу и смотрю сквозь них.
Думают, что сломали.
Дураки.
— Ева, как ты это делаешь? — спросила Катя на большой перемене. Мы сидели в столовой, я ковыряла вилкой невкусную кашу.
— Что именно?
— Ты смотришь на них так... будто их нет. Я бы не смогла.
— Смогла бы, если бы пришлось, — ответила я. — Тут выбор простой: или ты существуешь, или ты выживаешь. Я выбрала второе.
Катя вздохнула:
— Страшно с тобой, Ева.
— Со мной? — усмехнулась я. — Со мной как раз безопасно. Я слишком занята, чтобы нападать.
Она не поняла. Никто не понимает.
Я не нападаю. Я жду.
Не знаю, чего именно. Возможно, момента. Возможно, просто жду, когда станет легче. Но легче не становится.
Вчера мать опять орала. Увидела синяки (один, на ребре, когда я переодевалась, заметила), начала допрос. Я сказала — упала. Она не поверила, но отстала. Сказала только: "Сама виновата, надо дома сидеть".
Дома. Как будто дом — это безопасно.
Бабушка тоже заметила, что со мной что-то не так. Но она молчит, только чаем поит и смотрит жалостливо. А жалость мне нахер не нужна.
Сегодня после уроков я задержалась — мы дежурные с Катей. Мыли доски, поливали цветы, собирали бумажки. Катя болтала о своем, о парне каком-то, а я кивала и думала о своем.
Когда вышли — во дворе уже темно. Фонари горят, но тускло. И они.
Стоят у крыльца. Вся компания. Глеб, Слава, Артём, Коля, Максим. Курят, ржут о чем-то.
— О, смотрите, рыжая выползла, — Слава первый заметил.
Я остановилась. Катя сжала мою руку, зашептала: "Пойдем быстрее, не обращай внимания".
Но я не могла. Ноги как вкопанные.
Глеб смотрел на меня. Спокойно, холодно. Взял сигарету, затянулся, выпустил дым.
— Че стоишь, рыжая? Иди давай.
— Иду, — ответила я ровно. — Дорогу уступи.
Он усмехнулся. Не отошел.
— А если не уступлю?
— Значит, обойду.
Я сделала шаг в сторону, но Слава перегородил дорогу.
— Куда собралась? — он ухмыльнулся. — Испугалась?
Я посмотрела на него. В глаза. Холодно.
— Тебя? Славик, ты себя в зеркало видел? Там пугаться нечего.
Он дернулся, но Глеб положил руку ему на плечо:
— Спокойно.
Слава зло зыркнул, но отошел. Глеб шагнул ко мне. Близко. Я не отступила.
— Ты че такая дерзкая? — спросил он тихо. — Месяц назад по-другому разговаривала.
— Месяц назад я была глупее, — ответила я. — Сейчас — нет.
— И что изменилось?
— Всё.
Он смотрел на меня долго. В глазах что-то мелькнуло — злость? интерес? хер знает.
— Знаешь, рыжая, — сказал он наконец. — Ты упертая. Я даже уважаю.
— Мне плевать, что ты там уважаешь, Голубин. Отойди.
Катя дернула меня за рукав:
— Ева, пойдем, пожалуйста.
Я вырвала руку, но пошла за ней. Прошла мимо Глеба, плечом задела. Он даже не пошевелился.
Когда отошли на безопасное расстояние, Катя выдохнула:
— Ты с ума сошла! Ты чего с ними так?
— А как с ними надо? На колени встать?
— Но они же тебя...
— Знаю, — перебила я. — Помню. И не забыла.
Катя замолчала. Больше мы не говорили.
Но я чувствовала спиной его взгляд. Глеб смотрел мне вслед, пока я не скрылась за углом.
От лица Глеба
— Ты че с ней цацкаешься? — Слава накинулся сразу, как рыжая ушла. — Она же тебя послала, а ты стоишь и улыбаешься.
— Я не улыбался.
— Улыбался. Я видел.
Я промолчал. Потому что он прав — я реально улыбался. Не знаю почему. Она такая... живая. Даже после всего, что мы сделали, не сломалась. Стоит, смотрит в глаза, посылает нахер.
Это бесит. Но это и цепляет. Как заноза.
— Слышь, Слава, — сказал я. — Ты её не трогай пока.
— Че? — он аж поперхнулся. — Ты серьёзно?
— Сказал же.
— Да из-за чего? Она нам всем в лицо плюет, а ты...
— Я сам разберусь, когда надо будет. А пока — не трогай.
Слава посмотрел на меня зло, но спорить не стал. Только сплюнул и пошел к тачке. Остальные переглянулись, но молча полезли в машину.
Я сел за руль, повез их на район. Всю дорогу молчал, думал о ней. О том, как посмотрела. О том, как плечом задела. О том, что внутри что-то дернулось, когда она прошла мимо.
Нахер. Просто охота, чтобы она боялась. Чтобы сломалась. Чтобы не смотрела так, будто я пустое место.
А она смотрит. И это бесит.
От лица Евы
Дома было тихо. Мать на смене, отец неизвестно где. Я заперлась в своей комнате, включила музыку в наушниках, достала сигарету (в окно, чтобы соседи не настучали).
Смотрю на себя в зеркало. Рыжие волосы, веснушки, синяки почти прошли. Глаза злые.
Думаю о Глебе. О том, как он смотрел сегодня. О том, что сказал: "Я даже уважаю".
Уважает он. Нашел кого уважать.
Издевается? Играет?
Не важно.
Я не поддамся. Ни на какие его "уважаю". Потому что он — враг. И точка.
Но почему-то сердце колотится, когда вспоминаю его взгляд.
Глупая, Ева. Глупая.
От лица Глеба
На районе мы тусили как обычно. Бухло, сиги, кто-то принес колеса. Слава успокоился, ржал с Артёмом, Коля с Максимом спорили про тачки. Я сидел в стороне, пил вискарь и смотрел в одну точку.
— Глеб, — подсел Артём. — Ты че кислый? Из-за рыжей?
— Отвали.
— Да ладно, я ж по-братски. Хочешь, мы её завтра снова...
— Я сказал — не трогать.
— Да слышал я. Но ты объясни — почему? Она же бесит всех. И тебя первого.
Я посмотрел на него. Долго. Потом ответил:
— Потому что если мы её снова тронем — она сломается. А я хочу, чтобы она жила и бесилась. Чтобы знала, что мы рядом. Чтобы боялась каждого угла.
Артём удивился:
— Жестко ты.
— Я всегда жесткий.
Он кивнул и отошел. А я допил вискарь и пошел домой.
Всю ночь не спал. Думал о ней. О её глазах. О том, как она сказала "Всё". Одно слово, а внутри всё переворачивалось.
Что со мной происходит?
Неважно. Главное — пацаны при деле, я при деле. А рыжая пусть знает свое место.
От лица Евы
Утром в школе я заметила, что они на меня смотрят. Все. Слава — зло, Артём — с интересом, Коля и Максим — просто как на диковинку. А Глеб — Глеб смотрел в упор, не отводил взгляд.
Я шла по коридору, чувствовала его взгляд спиной. Обернулась. Он стоял у окна, курил (хотя нельзя), и смотрел прямо на меня.
Я остановилась. Посмотрела в ответ.
Не знаю, сколько мы так стояли. Может, секунду. Может, минуту.
Потом он усмехнулся, развернулся и ушел.
А я осталась стоять и думать: "Что это было?"
На перемене Катя сказала:
— Ты видела, как Глеб на тебя смотрит?
— Видела.
— И что думаешь?
— Думаю, что он псих.
— А мне кажется... — она замялась. — Мне кажется, ты ему нравишься.
Я фыркнула:
— Нравится? Кать, ты дура? Его люди меня били. А он стоял и смотрел. И усмехался. Такие не нравятся. Такие хотят сломать.
— А если нет?
— А если да? — я посмотрела на неё. — Мне это надо? Мне вообще никого не надо. Я сама по себе.
Катя вздохнула и замолчала. А я думала о его взгляде.
Нет. Не поведусь.
От лица Глеба
Прошла неделя. Я держал пацанов — никто к ней не лез. Но следили за ней постоянно. Я тоже следил. Не мог оторваться.
Она ходила по школе, делала вид, что ей плевать. Но я видел — она напряжена. Чувствует нашу слежку. И это кайф.
— Глеб, — подошел Слава в пятницу. — Мы сегодня тусим у меня. Рыжая мимо будет идти. Может, подкараулим?
— Зачем?
— Ну, понаблюдаем. Пусть знает, что мы рядом.
Я подумал. Кивнул.
— Давай. Только без рук. Просто смотрим.
Слава ухмыльнулся:
— Лады.
Вечером мы стояли у его дома, курили, ждали. Она появилась через полчаса. Шла быстрым шагом, в наушниках, смотрела под ноги. Рыжие волосы развеваются на ветру.
— Идет, — Слава оживился.
— Вижу.
Она прошла мимо. Метрах в десяти. Даже не посмотрела в нашу сторону. Но я заметил — плечи напряглись. Чувствует.
— Красивая, — вдруг сказал Артём.
Я повернулся к нему:
— Че?
— Ну, рыжая. Красивая, если присмотреться. Волосы, глаза...
— Заткнись, — оборвал я. — О красоте он задумался,артем не узнаю тебя.
Он удивился, но заткнулся.
А я смотрел ей вслед и думал: "Красивая? Может быть. Но не в этом дело".
Дело в том, что она не сдается. И это бесит. И это тянет.
Но я никогда не признаю. Ни себе, ни тем более ей.
От лица Евы
Я шла к бабушке и чувствовала их взгляды. Даже не оборачиваясь, знала — они там. Стоят, смотрят, ждут.
Сердце колотилось, но я не показывала. Шла ровно, спокойно, как будто ничего не происходит.
Потом свернула за угол, остановилась, прижалась к стене. Выдохнула.
— Ева, — раздался голос сзади.
Я вздрогнула, обернулась. Глеб. Стоит в двух метрах, курит.
— Ты как здесь?
— Обогнал.
— Че тебе надо?
Он пожал плечами:
— Просто посмотреть, как ты боишься.
— Я не боюсь.
— Врешь.
— Не твое дело.
Он усмехнулся. Подошел ближе. Я не отступила.
— Слушай, рыжая, — сказал он тихо. — Ты мне нужна. Не как девушка, не как друг. Как враг. Потому что ты единственная, кто не бегает. И это... кайфово.
Я смотрела на него и не понимала. Он серьезно? Или играет?
— Ты больной, Голубин, — сказала я.
— Знаю.
— Отвали от меня.
— Не могу.
— Почему?
Он затянулся, выпустил дым в сторону.
— Потому что без тебя скучно. Пацаны — они как все. А ты — нет.
Я молчала. Внутри всё кипело.
— Ты мне не враг, — сказала я наконец. — Ты просто мразь, которой нравится мучить людей.
— Может быть. — Он не обиделся. — Но ты всё равно будешь мне сниться. И бесить. И я буду рядом.
Он развернулся и ушел. А я осталась стоять и смотреть ему вслед.
Что за херня?
Я зашла к бабушке, закрылась в комнате, закурила. Руки тряслись.
Глеб Голубин.
Я ненавижу его.
Но почему-то внутри что-то щемит, когда думаю о его словах.
Глупая, Ева. Глупая.
От лица Глеба
Я вернулся к пацанам. Они ржали, бухали, жили своей обычной жизнью. Слава спросил:
— Ну че, догнал?
— Догнал.
— И че?
— Ниче. Просто поговорили.
— О чем?
— Не твое дело.
Он усмехнулся, но отстал.
Я сидел, пил вискарь и думал о ней. О её глазах. О том, как она сказала "мразь". О том, что она не сломалась.
И мне это нравилось. Потому что если она сломается — игра закончится. А играть я хотел вечно.
Рыжая.
Моя любимая игрушка.
Пока что.