2
От лица Глеба
Неделя пролетела незаметно. Школа, пацаны, вечером у Максима дома зависали, бухло, телки, всё как обычно. Я даже забыл про рыжую. Ну, почти.
В пятницу после уроков мы стояли у крыльца, курили. Слава творил очередную хрень, Артём ржал как конь, Коля с Максимом спорили, у кого тачка круче. Мне было похер. Просто стоял, курил, смотрел, как народ расходится.
И тут она вышла.
Ева. Рыжая, в своей дурацкой широкой кофте, с рюкзаком наперевес. Идет быстрым шагом, глаза в пол, на всех плевать. Хочет проскочить мимо незаметно.
— О, смотрите, рыжая мочалка ползет, — Слава сразу оживился. — Глеб, может, догоним?
— Отвали, — бросил я, даже не повернувшись.
Но она услышала. Остановилась, медленно повернула голову. Посмотрела на Славу, потом на меня. Взгляд холодный, как у рыбы на прилавке.
— Че вылупилась? — Слава шагнул к ней. — Иди давай, пока цела.
— Слав, гуляй, — спокойно ответила она. — Я не с тобой разговариваю.
— А с кем?
— С твоей совестью. Но её тут нет.
Я невольно усмехнулся. Слава аж покраснел:
— Ты че, сука, борзеешь?
— А ты че, бычишься? — она даже не сдвинулась с места. Стоит, смотрит на него, как на таракана. — Слышь, Славик. Иди лучше уроки учи. А то во втором классе на второй год оставят.
Артём заржал в голос. Слава реально побелел от злости. Дёрнулся к ней, но я перехватил его за плечо.
— Стоять.
— Глеб, ты видел? Она...
— Видел. Съеби по братски
Я отпустил его и подошел к ней сам. Близко. Она не отступила, даже бровью не повела. Стоит, смотрит снизу вверх, но будто сверху вниз.
— Ты че творишь, рыжая? — спросил я тихо. — Жить надоело?
— А тебе какое дело? — она усмехнулась. — Иди, Голубин, паси своих баранов. Без тебя разберусь.
— Я не спрашивал, разберешься ты или нет. Я спросил — жить надоело?
Она затянулась (когда успела прикурить — я не заметил), выпустила дым мне в лицо.
— Слушай, Фараон. Я твои понты уже видела. Ты думаешь, если стоишь тут со свитой, ты самый крутой? Ты просто мажор с папиными деньгами и кучей комплексов. А мне на тебя плевать. Так что иди нахрен. Со всей своей компанией.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается злость. Не потому что обидно. Потому что она права. Сука. Права во всём.
— Знаешь что, рыжая? — я наклонился к самому уху. — Однажды твой язык тебя убьёт. И я, возможно, буду рядом.
— Мечтай, — фыркнула она. — У тебя на такие подвиги яиц не хватит.
И пошла. Спокойно, не оборачиваясь. А я остался стоять и смотреть ей вслед.
Слава подлетел:
— Глеб, ну че ты с ней цацкаешься? Давай я пацанов позову, мы ее быстро...
— Заткнись, — оборвал я. — Сами разберемся.
— Когда?
— Когда скажу.
Я развернулся и пошёл к тачке. Настроение упало в ноль. Рыжая бесила. Сильно. До скрежета зубов. И я не знал, что с этим делать.
От лица Евы
— Ты дура, Ева. Конченая дура.
Катя трясла меня за плечи в школьном коридоре. Мы спрятались в нише у лестницы, чтобы никто не видел.
— Ты понимаешь, что они тебя убьют? Глеб и его компания — это не шутки!
— Отвали, Кать, — я вырвала руку. — Сама разберусь.
— Чем разберешься? Языком своим? — Катя чуть не плакала. — Ты видела, как Слава на тебя смотрел? Он же псих!
— мне кристаллически похуй.
— Тебе всегда похуй! А потом я буду на твоих похоронах стоять и думать: "А ведь предупреждала дуру"!
Я закатила глаза. Катька хорошая, но слишком переживает. За меня, за всех. У неё сердце доброе. А у меня — кусок льда. И это меня спасает.
— Кать, иди домой, — сказала я мягче. — Со мной всё будет нормально.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она ушла, а я осталась. Достала сигарету, закурила прямо в коридоре. Плевать, что увидят. Плевать на всё.
Голубин.
Я думала о нём, пока шла к бабушке. О его глазах. Зеленых, злых, но таких... живых. Он не как эти. Слава — тупой бык, Артём — шестёрка, остальные — мясо. А Глеб... другой. Он смотрит так, будто видит насквозь. Будто просчитывает каждый шаг.
Но мне плевать. Пусть просчитывает. Я не дамся.
Бабушка открыла дверь, как всегда, с кислой миной.
— Опять припёрлась? — проворчала она. — Есть хочешь?
— Не хочу.
— А курить хочешь? Воняет от тебя, как от трубы заводской.
— Ба, отвали, а?
Она вздохнула, но посторонилась, пропуская. Я зашла в свою комнату (бывшую мамину, но мать сюда уже лет сто не приезжает), бросила рюкзак, плюхнулась на кровать.
Думала о Глебе.
Зря.
Не надо о нём думать.
Я заснула под бабкино ворчание на кухне.
От лица Глеба
Вечером мы тусили у меня. Предки на даче, хата свободна. Слава притащил вискарь, Артём — какие-то колёса, Коля с Максимом пришли с телками. Музыка орёт, все бухие, кто-то танцует, кто-то уже целуется в углу.
Я сидел в кресле, пил виски и смотрел в одну точку.
— Глеб, ты че раскис? — Слава плюхнулся рядом. — Иди, вон, Настя пришла. Сто лет на тебя облизывается.
— Не хочу.
— Че с тобой? — он нахмурился. — Из-за рыжей паришься?
Я промолчал. Но он всё понял.
— Слушай, Глеб, забей. Ну рыжая и рыжая. Подумаешь, дерзкая. Таких много. Хочешь, мы завтра к ней домой съездим? Быстро девственность заберем.
— Без меня, — отрезал я.
— Че так?
— Сам разберусь.
Он не понял, но спорить не стал. Ушёл к телкам. А я остался сидеть и думать.
Нахуя она мне сдалась? Серьёзно. Какая-то рыжая задротка с вечным "иди нахуй" на лице.Сиськи есть,но задницы нет. Только язык острый и глаза холодные.
Но почему-то не выходила из головы.
Потому что не боится. Потому что не прогибается. Потому что смотрит так, будто я — пустое место. А я привык, что девки на меня вешаются. Привык, что стоит пальцем поманить — прибегут.
А эта... Эта посылает. И ей реально плевать.
Я допил виски и пошёл спать. Хуй с ней. Забуду.
От лица Евы
Утром в субботу меня разбудил звонок телефона. Катя.
— Ева, ты где?
— У бабки. Сплю. Че надо?
— Ты в курсе, что в школе говорят?
Я села на кровати. Спросонья голова гудит.
— Че говорят?
— Что Глеб с пацанами тебя ищут. Хотят после каникул разобраться.
Я усмехнулась.
— Пусть ищут. Я прятаться не собираюсь.
— Ева, они серьёзно! Слава говорил Артёму, что тебя надо проучить. Чтобы неповадно было...
— Кать, помолчи, уже— перебила я. — Перебьются. Я сама кого хочешь проучу.
— Ты не понимаешь...
— Это ты не понимаешь. Если я сейчас сдам назад, они меня до конца школы задолбают. А если буду стоять на своём — отстанут. Рано или поздно.
— Или убьют раньше, — вздохнула Катя.
— Риск — дело благородное.
Я сбросила звонок и закурила прямо в кровати. Бабка за стеной закашлялась, но ничего не сказала. Уже привыкла.
Глеб Голубин меня ищет. Ну-ну.
Я посмотрела в окно. Серое небо, мокрый снег, слякоть. Тоска. Но внутри почему-то было весело. Как перед дракой. Когда знаешь, что проиграешь, но всё равно идёшь.
Я не проиграю.
Я вообще никогда не проигрываю.
От лица Глеба
После каникул я вернулся в школу злой. Предки опять достали, отец наехал, что я в институт не поступлю, мать плакала. Всё как всегда.
На первом же уроке я увидел её. Ева сидела на своём месте, у окна, и что-то писала. Рыжие волосы распущены, падают на лицо. Веснушки эти дурацкие. Губы обветренные.
Она почувствовала мой взгляд, подняла голову. Посмотрела на меня. Холодно. Равнодушно. Как на стену.
Я отвернулся.
— Глеб, ты чего такой злой? — спросил Артём на перемене. — Случилось что?
— Предки достали.
— А, бывает. Слушай, мы сегодня на районе тусим. Придёшь?
— Приду.
— Славка говорил, что с рыжей надо бы разобраться. Ты как?
Я помолчал.
— Разберёмся.
Артём кивнул и ушёл. А я стоял и смотрел в окно. Разберёмся. А как? Подойти и втащить? Не моё. Словами задеть? А она сама кого хочешь заденет.
Она неуязвима. Сука.
На большой перемене я поймал её в столовой. Она стояла с подносом, искала место.
— Рыжая, — окликнул я.
Она обернулась. Спокойно так, без эмоций.
— Че тебе?
— Сядешь со мной. Поговорить надо.
Она усмехнулась:
— Ты охерел? Я с тобой никуда не сяду. Иди к своей шайке.
— Я сказал — сядешь.
Я взял её за локоть. Дёрнул к себе. Она вырвала руку, но поднос чуть не упал.
— Руки убрал, — процедила она сквозь зубы. — Ещё раз тронешь — я тебе вилку в глаз воткну. Понял?
— Понял, — я улыбнулся. — А если трону,ты мне отсосешь?
— Только в твоих мечтах,Голубин.
Она развернулась и ушла. Села за свободный столик, одна, и начала есть, будто ничего не случилось.
Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд.
— Глеб, иди сюда! — крикнул Слава с другого конца зала.
Я пошёл к своим. Но краем глаза всё время видел её. Рыжее пятно среди серых стен.
— Ты чего на неё уставился? — спросил Максим. — Запал, что ли?
— Иди нахуй.
— Ладно-ладно. Я просто спросил.
Я молчал. Не запал. Просто... не могу понять. Как можно быть такой одной против всех? Как можно не бояться?
И главное — зачем она мне сдалась?
Хуй знает.
Но вечером, когда мы тусили на районе, я думал о ней. О её глазах. О том, как она дым пускает. О том, как сказала "вилку в глаз воткну". И улыбался, как идиот.
— Глеб, ты че лыбишься? — Слава толкнул меня в плечо.
— Ниче.
— Похмелись давай, а то стрёмный какой-то.
Я взял бутылку, отпил. Но легче не стало.
Рыжая чума. Прилипла, блядь, к мыслям. И никак не отодрать.
От лица Евы
Домой я не пошла. Опять.
Мать звонила пять раз, орала, что я бессовестная, что отец приедет и ремня даст. Я сбросила. Нахер.
Сидела у бабки на кухне, пила чай и курила в форточку.
— Опять с матерью поругалась? — спросила бабка.
— А когда мы не ругались?
— Тяжело с тобой, Ева.
— А с ней легко? Она меня душит! "Куда пошла, с кем пошла, почему поздно"...
— Она заботится.
— Она контролирует. Это разное.
Бабка вздохнула и замолчала. Она устала со мной спорить. Все устали. Кроме меня.
Я смотрела в окно на мокрый снег и думала о Глебе. Дурацкое лицо. Дурацкие глаза. Дурацкое "сядешь со мной".
С чего он взял, что я куда-то с ним сяду? Что я вообще с ним разговаривать буду?
Но внутри что-то ёкало. Маленькое, глупое, девчачье. "А он красивый, да. А он смотрит, да. А он..."
Заткнись, Ева. Заткнись нахер.
Такие, как Глеб Голубин, не для тебя. И ты не для него. Вы враги. И точка.
Я затушила сигарету и пошла спать.
Но ночью мне снились зелёные глаза. И голос: "Однажды твой язык тебя убьёт".
Пусть.
Хоть кто-то убьёт. Потому что я сама себя уже убиваю каждый день.