1
От лица Глеба
— Голубин, твоя очередь к доске.
Я даже головы не поднял. Сижу на последней парте, ноги вытянул под парту, в ушах — реп, делаю вид, что пишу в тетради. На самом деле рисую какие-то хрень на полях.
— Глеб, — повторила Мария Ивановна голосом, который уже скрипел, как несмазанная дверь.
Слава, сидящий справа, толкнул меня локтем:
— Э, Фара, вставай давай. А то она ща лопнет.
— Отьебись, — лениво отмахнулся я, но наушник вытащил. — Че надо?
— К доске, — повторила училка. — Теорему Пифагора.
— Она сама по себе как-то работает, — усмехнулся я, но встал. Лень спорить.
Пока я перся к доске, краем глаза заметил её. Ева. Сидит у окна, на третьем ряду. Рыжая, блядь, как апельсин. Веснушки эти дурацкие. Смотрит в телефон, положив голову на руку. На нас ей похуй.
Подошел к доске, взял мел. В классе сразу гул пошел. Артем заржал, Коля что-то шепнул Максиму. Вадим вообще спал на задней парте, ему похер.
— Ну? — поторопила Мария Ивановна. — Мы ждем.
Я написал «а²+б²=с²» и повернулся:
— Всё. Теорема доказана.
Класс заржал. Артем аж по парте бить начал. Училка покраснела, как рак.
— Голубин, прекрати паясничать! Ты вообще уроки делаешь?
— Делаю, — кивнул я. — Вон, на руке нарисовал квадрат гипотенузы.
Новый приступ смеха. И тут — этот голос. Тонкий, спокойный, но такой, блядь, ядовитый, что аж уши закладывает.
— Оставьте его, Марья Ивановн . Глеб сейчас порвется от переутомления. У него ж нагрузка — весь день рэп слушать и в окно смотреть. Тяжелая, наверное, доля гения.
Я обернулся. Ева даже не подняла головы от телефона! Смотрит в экран и лыбится, как дура. Но лыбится так, что ясно — она насмехается.
Слава сразу врубился:
— Э, рыжая, рот закрой, пока зубки не выпали.
— Ой, Славик, — она наконец подняла голову и посмотрела на него, как на муравья под ногой. — Ты сегодня без охраны? А то в прошлый раз ты так испугался, что аж в штаны наложил. Помнишь, когда физрук орал?
У Славы аж лицо перекосило. Потому что это правда была. Физрук тогда дико на него наехал, а Слава реально струхнул. Все видели, но молчали. А эта сука напомнила.
— Завали хайло, — рыкнул Слава, вставая.
— Сядь, — бросил я ему тихо.
Я подошел к ее парте. Она наконец убрала телефон и посмотрела на меня. Глаза голубые, холодные, как лед. И ни хера не боится. Смотрит в упор, даже не моргает.
— Че тебе надо, рыжая? — спросил я, наклонившись к ее парте.
— Отойди, Глеб, — спокойно ответила она. — Ты загораживаешь свет. И вообще, от тебя перегаром воняет. Утро только, а ты уже... Окультурился?
Я не выпивал с утра, блядь! Вчера вечером да, было дело. Но откуда она знает?
— Следи за пастью, — процедил я. — А то мало ли.
— Что? — она усмехнулась. — Позовешь своих телохранителей? — она кивнула в сторону Славы и Артема, которые уже подтянулись поближе. — Или сам что-то сделаешь? Ну давай, Фараон. Ударь девочку. Прямо при училке. Ты же смелый, да?
Училка тем временем орала, чтобы мы сели по местам, но нас было уже не остановить. Я смотрел на эту рыжую и просто охреневал. Никто так с нами не разговаривал. Никогда.
— Те че, рыжая, жить надоело? — спросил я тихо, чтобы только она слышала.
Она встала. Мы оказались почти вплотную. Рыжие волосы пахнут табаком, но не противно, а как-то... сладко, что ли. Веснушки эти. Глаза злые.
— Знаешь, Глеб, — сказала она тихо, глядя мне в глаза. — Мне твои понты нахер не упали. Ты думаешь, ты самый крутой? Ты просто мажорчик, у которого папа есть, а мама слюни вытирает. А я сама по себе. И мне на всю вашу шоблу насрать. Ты и твои огрызки можете идти лесом. Прямо сейчас.
Я аж отшатнулся.Огрызки? Она назвала моих пацанов огрызками?
Сзади Слава закипел:
— Глеб, давай я ей ща...
— Замолкни, — оборвал я его.
Я смотрел на нее и чувствовал, как во мне что-то переворачивается. Не злость даже. Любопытство? Нет, блять, какое нахер любопытство. Просто... Никто так не делал. Ни одна девка в школе не смела нам в глаза такое говорить.
— Ты курить где научилась так много? — спросил я вдруг. Сам не знаю, зачем ляпнул. — Вон, пальцы желтые.
Она машинально спрятала руки под парту. На секунду в глазах мелькнуло что-то... растерянность? Слабость? Но тут же исчезло.
— Иди нахуй, Голубин, — четко произнесла она. Села и снова уткнулась в телефон. — Иди, пока я тебе мобильник об голову не разбила.
Зазвенел звонок.
Я стоял как дурак. Артем дернул за рукав:
— Глеб, пошли, че ты с ней?
Я развернулся и пошел к выходу. Но в дверях обернулся. Ева сидела, смотрела в окно и кусала губы. Красивая, блядь. Злая. Дерзкая. И такая... живая, что ли. Не то что эти курицы, которые за нами бегают и в рот заглядывают.
В коридоре Слава накинулся:
— Ты че позволил ей так с нами? Давай после уроков подождем и...
— Завали, — бросил я. — Сам разберусь.
Я достал пачку, закурил прямо в коридоре, хотя за это сразу выгоняли. Подошел к окну. Думал о ней.
От лица Евы
Прозвенел звонок. Я выдохнула.
Руки тряслись. Спрятала их под парту, чтобы никто не видел. Голубин заметил. Сука. Заметил, что пальцы желтые. А ведь я вчера ночью полпачки скурила, пока с бабкой ругалась. Опять приезжала мать, орала, что я дура, что ничего не добьюсь, что должна быть дома в девять. Дома! Да я лучше на вокзале ночевать буду, чем с ними.
— Ева, ты как? — подошла Катя, моя единственная нормальная одноклассница. — Ты чего с ними связалась? Они же отморозки.
— А мне похуй, — пожала плечами я, собирая рюкзак. — Пусть знают, что не всех можно пальцем трогать.
— Но Глеб... Он же...
— Что Глеб? — перебила я. — Глеб — можорчик. Думает, если у него волосики светлые и глазки зеленые, то все должны падать. А у самого в голове — ветер. Рэпчик, алкашка, пацаны. Скучно с ним.
— А почему ты покраснела?
— Я не краснела, — резко ответила я. — Жара просто.
Я встала и вышла в коридор. Вру. Я покраснела. Потому что когда он наклонился ко мне, я почувствовала запах его парфюма. Дорогого, не как у этих придурков. И глаза у него правда красивые. Зеленые, злые, но смотрят прямо в душу. Как будто видят что-то, чего никто не видит.
Но это ничего не значит. Совсем ничего. Я ненавижу таких, как он. Уверенных в себе, богатеньких, с крутой компанией. У них всё есть. А у меня? У меня только бабка, сигареты и желание послать всех нахер.
Я закурила в туалете, хотя знала, что если поймают — вызовут родителей. А это такой ад, что лучше сразу в окно.
Стою, курю, смотрю на себя в зеркало. Волосы растрепались, веснушки, под глазами круги. Красавица, блядь.
— Рыжая.
Я вздрогнула. Голубин стоял в дверях женского туалета. Совсем охерел?
— Ты че сюда приперся? — зашипела я. — Вали отсюда!
— Спокойно, — он зашел и закрыл дверь. — Никого нет. Я видел, как ты зашла.
Я сжала сигарету так, что она сломалась.
— Слушай, идиот, если нас увидят...
— Не увидят, — перебил он. Подошел ближе. — Слушай, Ева. Я не понял, что там в классе было. Ты чего на нервах?
— А тебе какое дело? — усмехнулась я, пытаясь скрыть, что сердце колотится как бешеное. — Пришел жалеть? Иди пацанам своим расскажи, какая я плохая.
— Мои пацаны — не твое дело, — сказал он жестко. — Я сам решаю.
— Ой, какие мы важные, — закатила я глаза. — Глеб, отвали. Правда. Не до тебя.
— А до кого тебе? — спросил он. И смотрит так, будто правда хочет знать. Как будто я не пустое место.
Я выдохнула дым ему в лицо. Он даже не поморщился.
— Слушай, Фараон, — сказала я медленно. — Ты красивый, да. У тебя компания, ты крутой. Но мне это нахер не надо. Я сама по себе. Я не буду как эти дуры за тобой бегать и улыбаться, когда ты на меня смотришь. Если хочешь меня задеть — обломись. Я сама кого хочешь задену.
Он молчал. Просто смотрел. А потом вдруг улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ.
— Ты куришь много, — сказал он. — Легкие посадишь.
— А ты не пей много, печень посадишь, — парировала я.
Он усмехнулся уже открыто.
— Дерзкая, да?
— А ты только заметил?
В туалет кто-то дернул дверь. Голубин быстро отошел к окну, сделал вид, что просто стоит. Я спрятала сигарету в карман.
Зашла какая-то десятиклассница, удивленно на нас посмотрела, но ничего не сказала.
— Увидимся, рыжая, — бросил Глеб и вышел.
А я осталась стоять. И дурацкое сердце колотилось так, что, наверное, даже та десятиклассница слышала.
— Дура, — сказала я себе в зеркало. — Самая настоящая дура.
Но внутри что-то щемило. И я не знала, хорошо это или плохо.