5. Подозрение
Как только я в игре, игра окончена.
Я получаю все, что хочу;
Я знаю, как взять лидерство.
Я делаю то, что мне надо,
Пробьюсь везде.
Got7 — Hard Carry
Люди всегда были обыкновенной жертвой для Безликих, их пищей и средством для выживания. Лет сто-двести назад возраст не имел какой-либо разницы, поскольку в то время технологии не являлись настолько развитыми, что теперь любое подобное существо могло выжить без такой еды. Скорее всего, люди были даже не пищей, а закуской, лакомой и сладкой, такой, что хотелось убивать дальше и дальше, без остановки, не понимая, что это противозаконно. Как бы там ни было, Безликих никогда не интересовал закон, и если уж жить в полной свободе, то только так: со смертью людишек, с их криками и мольбой о пощаде. Это, в конце концов, приносило Безликим удовольствие. Жестокие и бесчеловечные, бедные и постоянно голодные — такова была сущность Безликих, в официальных документах Конвента Власти, названными Орис.
Двадцать первый век, к сожалению, не изменил ни одного Безликого, не изменил его устоев и мировоззрения, из-за чего каждое такое существо продолжало убивать, оставаясь безнаказанным по причине того, что массово от них избавиться было просто невозможно. Когда другие нашли иные способы питания, Безликие придерживались старых методов, что плачевно сказывалось на обычном, людском мире.
Так, на северной окраине Сеула официально пропавшими без вести считались два ученика старшей школы Чоннам и три студента колледжа. Все пятеро — парни, возраст которых колебался между семнадцатью и двадцатью годами.
Расследовавший дело о пропавших подростках следователь Ким, отец Чонина, по привычке доносил всё до своего сына, спокойно обсуждая данную тему за ужином или завтраком, и с самого детства любопытный Чонин по обыкновению докладывал это Сехуну, прося начать своё расследование. И пусть это было опасно, Чонин хотел пойти на это, зная, что его никто не посмеет тронуть хотя бы потому, что его отец работает в полиции. Но беспокоило ли это когда-нибудь Безликих, о которых следственный отдел не знал?
***
— Безликий где-то в школе.
Это были слова, заставившие Сыльги подскочить с места и крепко-крепко вцепиться в запястье Сынван, ведь ту ни под каким предлогом нельзя было оставлять одну в подобных ситуациях. Она чересчур громко тяжело вздохнула, всем своим видом показывая волнение и страх. Удивительно, что это случилось в школе.
Первая заметившая резкую смену настроения девушки, точнее даже почувствовавшая данную смену, Джухён быстро поднялась со скамьи, сняла с себя всю защиту, ежесекундно поглядывая в сторону Сынван.
— Что ты делаешь? — недоумённо спросил Сехун, казалось бы, уже привыкший к обществу новенькой ученицы. Во всяком случае, она его не бесила, в отличие от других одноклассниц и просто окружающих его девушек.
— А? — Джухён впопыхах отбросила в сторону перчатки и другие приспособления, совершенно не слушая одноклассника. — Прости, мне нужно идти.
И даже не дожидаясь ответа, сорвалась в сторону уже собравшихся девушек, а после все пятеро устремились к выходу.
Чонин подошёл к Сехуну, когда тот хмуро смотрел в сторону закрывшейся двери, и присел рядом, слабо ударяя в плечо и усмехаясь.
— Понравилась? Кстати, та девчонка, Суён зовут, охрененная, не считаешь? Пиздецкая внешность и фигура, хочу с ней замутить. Спорим, я заполучу её уже через неделю?
— Ким Чонин, — меланхоличный, расслабленный голос раздался позади парней, и Чонин, испугавшийся чужого присутствия рядом, едва было не пропустил мимо ушей смешка со стороны Сехуна.
— Здравствуйте, учитель Ким, — Сехун поднялся, поклонился молодому физруку, в ответ ярко улыбнувшемуся. — Мой друг использует такие некрасивые слова, его нужно наказать, правда? — насмешливым тоном, заставляющим Чонина краснеть и вскочить с места.
— Эй, Сехун! Какой ты, блять, друг мне после этого? — прикрикнул он, пихая уже откровенно смеющегося Сехуна под зад.
Смотревший на дружескую перепалку, Минсок не сразу учуял противную вонь. Он моментально осмотрелся по всему спортивному залу, радостно отмечая, что весь класс на месте, кроме, конечно, новеньких учениц, и поспешил сказать желаемое Чонину.
— Ты со словами аккуратнее, малолетка, — быстро протороторил он, после переведя взгляд на Сехуна. — Скажи всем, чтобы они никуда не выходили, я отойду.
Сехун слабо кивнул, недоумевая с того, что поведение физрука так быстро изменилось, но, как бы там ни было, он был обязан снова посмеяться над своим другом.
— Да как он?!.. — Чонин пыхтел, раздражаясь и краснея пуще прежнего, но резко замер, переводя внезапно шокированный взгляд на Сехуна. — Ты! Ты какой-то странный сегодня! Смеёшься, подкалываешь меня, улыбаешься даже... С тобой всё в порядке? Никакой травы не употребил?
В мгновение посерьёзневший Сехун окинул Чонина прожигающим взглядом, прежде чем тихо произнести:
— Я уже давно не продаю наркоту, забыл? — он действительно ненавидел, когда его друг упоминал о прошлом.
Сехун считал, что нет смысла жить тем, что уже случилось, жалеть о том, что уже совершил, вспоминать то, что давит на тебя. Наверное, потому, что жизнь Сехуна с самого детства была трудной и тяжёлой, он считает бессмысленным это прошлое. И пусть даже настоящее ему не нравится, оно куда лучше, чем пугающее и размытое будущее.
— Прошёл только... Ладно, прости, — Чонин резко остановился, наблюдая за крайне отрицательными эмоциями на лице друга. — И всё же, почему ты вдруг таким весёлым стал? Всегда ведь хмурый и весь такой серьёзный ходишь. Неужели жизнь настолько потрепала, что уже плевать на всё или... — Чонин сделал паузу, выжидающе глядя в упор на Сехуна, лицо которого не покидала слабая усмешка. — Серьёзно?! Ты реально запал на новенькую?! Она же, упаси боже, страшная! То есть, нет, она красивая, безусловно, но...
— Она нормальная, и если ты не способен хотя бы просто увидеть её с другой стороны, это не делает её страшной. Хотя ты прав насчёт одного: она действительно красивая.
Всё то время, пока голос Сехуна доносился до ушей неверующего и удивлённого чужими словами Чонина, остальные одноклассники стали перешёптываться и даже вскрикивать, доставая свои телефоны.
Даже в такой убогой школе, как эта, существовал новостной ресурс, куда могли писать все ученики. Здесь также публиковались слухи о новеньких ученицах, которые вскоре затерялись среди мгновенно распространившихся новостей о пропавших старшеклассниках. Сейчас же учениками выпускного класса были увидены действительно шокирующие и заставляющие замереть от страха фотографии, после чего каждый устремился к выходу из спортивного зала. И Сехун, сначала не понявший, а после услышавший чужие слова, также последовал за всеми, совершенно забывая о том, что сказал ему физрук.
И, уже стоя рядом с толпой, кажется, всех школьников этого заведения, Сехун не казался испуганным или даже шокированным, поскольку он снова — невероятно — вспомнил о новеньких ученицах, которые убежали с урока не более, чем десятью минутами ранее. На секунду он даже подумал, что человеком, об убийстве которого шла речь со стороны других учеников, могла оказаться любая из них, в том числе его партнёрша на нередкие уроки физкультуры. И мысль, что она действительно могла оказаться погибшей, заставила встрепенуться и пойти вперёд с целью пробраться через всю толпу.
Наверное, Сехуну не следовало радоваться, когда он, вместо знакомой девушки, увидел парня с класса младше, но он не мог ничего сделать, кроме как облегчённо выдохнуть и отойти назад, давая любопытным ребятам поглядеть на окровавленный труп, на чьих руках и шее виднелись яркие укусы и царапины, вокруг которого также была лужа крови. И всё же то, что столь жестокое убийство произошло именно в школе, удивило и обеспокоило Сехуна. Это было, мягко говоря, странно.
— Быстро все разошлись по кабинетам! — знакомый, раздражающий голос преподавателя Ли заставил школьников мгновенно разбежаться, но продолжить в страхе закрывать рот, а девушек непроизвольно вскрикивать.
Сехун стоял в стороне, наблюдая за происходящим, когда его локтя коснулись; он обернулся, мелко вздрагивая от лёгкого испуга, и недовольно уставился на запыхавшегося Чонина.
— Ты не поверишь! Эти новенькие, кажись, как-то относятся к убийству, я случайно увидел и подслушал их. Они там, в неотремонтированном коридоре, где мы обычно курили, помнишь? Пошли!
Чонин был так сильно взбудоражен и взволнован, что Сехун не мог не растеряться, сначала недоумённо и вопросительно глядя на друга, а после нехотя идя за ним.
Они остановились у стены, за окончанием которой следовал поворот и примерное месторасположение девушек. Сехун действительно насторожился, когда услышал приглушённые женские голоса, и вопросительно взглянул на Чонина, на что получил такой же, полный вопросов и недоумений взор.
— Куда она ушла? Я пойду за ней! — и пусть это было не так уж громко, стало понятно, что кто-то из девушек искренне хотел выкрикнуть, настаивая на своём.
— Йери! — на этот раз голос был чётким и ясным, относительно звонким и достаточно строгим. Чонину показалось, что он принадлежал Суён.
— Ей нужна помощь! А если их несколько, а если они нападут на неё? Почему она ушла одна?! — детское звучание и искреннее отчаяние — Сехун мог услышать всё это.
— Мы нужны здесь, а не там. Никто не знает, кто мог убить этого парня, и не должен этого узнать, вы все это понимаете, так что прекратите свои споры и контролируйте поведение Венди, ладно? Я пойду, оценю обстановку.
Как только топот чужих ног явственно послышался где-то рядом, Сехун и Чонин переглянулись в страхе быть увиденными и зашли в первый попавшийся кабинет, к счастью, оказавшийся незапертым.
Они рефлекторно приложили ладонь к груди, позволяя себе в облегчении выдохнуть и прикрыть веки. Казалось, чужой разговор был настолько личным и интимным, что слышать его было категорически запрещено. Но кто такой Чонин, если не пойдёт на риск? И кто такой Сехун, являющийся его единственным лучшим другом? Они бы не упустили такую возможность, определённо. И пусть они не должны были подслушивать и узнавать явно что-то секретное, это уже произошло и иного пути, кроме того, чтобы дойти до конца и раскрыть всю правду, у них не было.
— Мы обязаны увидеть их личные дела.
***
Айрин редко когда считала себя девушкой. Разве может девушка так хорошо драться? Разве может она грубить и хамить, обзываться и нарушать всяческие нормы поведения? Нет, она не была настолько неправильной и невежественной, не казалась такой уж бандиткой, но, говоря начистоту, в своих кругах Айрин вполне считалась достаточно плохой и холодной.
Иначе могла бы Айрин защищать других, не обладая такими качествами, как лидерство, сила и величие? Опять же, в своих кругах её уважали и ею гордились, несмотря на неприятный характер. Но кто знал её настоящую? Только семья, только самые близкие, те, кому она открыла своё сердце и позволила им пользоваться. Одни это сердце заставляли биться чаще, вторые его ломали, а третьи залечивали, собирая по мелким осколкам. И если третьих она любила, то первых боялась, а вторых ненавидела. Вторые были предателями, теми людьми, которые ломали не только сердце Айрин, но и всю её, поскольку если открываться людям, то делать это полностью. Наверное, такие рассуждения и сделали Айрин такой, какая она есть сейчас: неприступной, отчуждённой и замкнутой. Тем не менее, она всё ещё оставалась лидером и единственной, кто мог постоять за себя и близких в силу своего положения в обществе и в его определённых кругах.
На протяжении всего немалого времени, пока она следовала по пятам ей подобного существа, Айрин вспоминала многое, что, в конце концов, ослабило её сосредоточенность, из-за чего след был потерян. Раздражённо рыкнув, Айрин позволила себе остановиться и оглядеться.
Высокие деревья окружали её со всех сторон, так, будто существо, за которым она гналась, пыталось её запутать, ввести в заблуждение, а после незаметно напасть. Различные звуки, типа пения птиц или шелеста листьев, также путали Айрин, но, несмотря на это, она вовремя резко обернулась, тем самым встретившись с чужими насыщенно алыми глазами. Айрин была довольна хотя бы тем, что Безликий не стал сбегать, словно последний трус.
— Рад видеть кого-то из клана Сарфоки. Слышал, вы с каждым днём становитесь сильнее и могущественнее, наверное, хотите занять самое высокое положение в иерархии? Только вот вы не учли, ни вы, ни другие кланы, ни даже Конвент Власти, что нас, Орис, может также становиться больше, что точно помешает желанию Сарфоки завладеть властью среди всех нас. Сухо поздно опомнился, когда приглашал вас сюда. В Сеуле красиво, правда?
Всё то время, пока Безликий спокойным тоном ведал то, что, по его мнению, могло разозлить Айрин, девушка следила за каждым его шагом, не совершая атаки, лишь пристально, непрерывно глядя на него. Она не злилась, наверное, лишь по тому поводу, что была крайне сосредоточена в своей защите.
— Почему ты молчишь? Я думал, клан Сарфоки состоит из дружелюбных и разговорчивых личностей, но ты так страшно на меня смотришь, что я даже сомневаюсь, — чужих губ коснулась усмешка, позволяющая всецело разглядеть белоснежные зубы, а после и красные от крови клыки, наконец заставившие Айрин метнуть яростный взгляд с губ Безликого на его глаза. — О, наша лапочка раскрыла свою сущность? Что же, я...
Остальные слова потонули где-то между нападением и наблюдением за тем, как Безликий ударяется о ствол дуба, недостаточно крепкого для того, чтобы остаться без трещины.
— Сколько вас? — Айрин задала один единственный вопрос, прежде чем вновь накинуться на ослабевшего парня, что беспристрастно усмехался, медленно раскрывая красные глаза.
— Сотни, двести или тысяча... Я не знаю, не считал. А что? Хочешь присоединиться? Орис всегда рады новому...
Чужие слова вновь потонули между ударом и тем, что на этот раз уже Айрин оказалась прижатой к тому самому дубу, который, наверное, ещё после нескольких сильных ударов и вовсе упадёт. Айрин не боялась, ибо знала, что, как бы силён не был этот Безликий, у неё всё ещё есть козырь.
— Вы гнусные, противные и ужасные существа, которых я только встречала, и вы те, из-за которых страдают невинные люди. Моя задача — убить вас, и, пожалуй, я начну с тебя.
Взгляд Айрин был хладнокровным, жёстким и довольным, когда она, опускаясь на колени перед лежащим на грязной земле парнем, не имеющим возможности двинуться из-за удерживающих его чужих, полупрозрачных, почти невидимых рук, коснулась ледяными ладонями щёк Безликого. И прежде чем послышался хруст, она тихо произнесла:
— Я не позволю ни одному из вас тронуть то, что мне дорого.