Forbidden object

💿Песня:
RUNRUNRUN — Dutch Melrose

Мы едем минут пятнадцать, когда машина вдруг начинает дёргаться. Двигатель кашляет, издавая хриплый, надрывный звук, и через секунду глохнет. Такси останавливается посреди дороги, и я чувствую, как внутри всё сжимается от раздражения и усталости. Только этого мне не хватало.

— Что случилось? — спросила я, выпрямляясь на сиденье, сжимая ремешок сумки.

Водитель бормочет что-то невнятное под нос, и снова поворачивает ключ. Мотор хрипит, но не заводится. Вторая попытка, третья — только тишина и его всё более громкое, раздражённое ворчание.

— Аккумулятор, мать его, сдох, — ворчит он, ударяя ладонью по рулю. — Эта тачка — кусок дерьма. Извините, мисс, но дальше не поедем.

— Серьёзно? — я не сдержала лёгкого, раздражённого вздоха, закатив глаза.
— И что теперь?

Он просто пожал плечами, лицо оставалось без всякого интереса, будто это не его забота вовсе.

— Попробую вызвать эвакуатор, но это займёт время. Могу позвонить в сервис, но вам лучше найти другое такси. До вашего адреса, тут недалеко. Минут двадцать пешком, если идти по прямой.

Я уставилась в окно. Мы застряли на перекрёстке 10-й авеню и Западной 49‑й. Дом и правда был совсем рядом — минут двадцать пешком, если не плестись.

Меня уже клонит от усталости, но торчать тут и ждать, пока этот тип ковыряется в своей развалюхе, я точно не собираюсь.

— Ладно, — смирилась я, толкая дверь.
— Сколько с меня?

— Полпути, так что полцены, — говорит он, глядя на меня с непривычным для него оттенком вины. — Двадцать баксов.

Я выуживаю из сумки смятую двадцатку, швыряю её на переднее сиденье и выхожу. Тут же в лицо хлещет ледяной ветер. Я застёгиваю кожанку до упора и закидываю сумку на плечо. Водитель что-то недовольно бурчит про вызов техпомощи, но его голос тонет в уличном гуле. Дверь хлопает за моей спиной, и я иду вдоль тротуара, стараясь держаться прямо, хотя ноги уже налились свинцом от усталости.

Улица почти пуста, только редкие прохожие мелькают вдалеке. Я оглядываюсь по сторонам, сердце всё ещё колотится от адреналина, и я невольно ускоряю шаг, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

Вдруг, неподалёку, из тёмного переулка слева, где ржавые лестницы и мусорные баки создавали лабиринт теней, послышался хриплый женский голос.

Сначала я не могу разобрать слов — лишь сдавленный, прерывистый шёпот. От него мурашки по коже и холод внутри.

— П-пожалуйста… — голос стихает почти до шёпота, но в нём столько всепоглощающей тоски, что у меня сами собой наворачиваются слёзы.
— Помогите...

Я стояла неподвижно. Сердце колотилось с такой силой, что его удары отдаются комом в горле. Взгляд метается от тёмного провала переулка к пустынной, безлюдной улице впереди.

Идти туда? Или уйти? В голове паника, кричит, что это слишком опасно, что надо скорее отстегнуть ноги и добраться до дома. Но этот чертов голос… он рвёт что-то внутри, не даёт ни на секунду повернуть назад.

Я не могу просто так уйти, когда слышу, как девушка еле зовёт на помощь. Меня бы грызла совесть днями на пролёт. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и делаю шаг вперёд, решаясь. Ноги дрожат, но я иду туда, откуда доносится голос, стараясь двигаться тихо, чтобы не выдать себя.

— Я... я здесь… кто-нибудь, помогите... — выдохнула девушка в темноте, и последние слова сорвались в тихий, задыхающийся плач.

Я двинулась на звук, настороженно озираясь. Переулок оказался тесным, стены испещрены потрескавшейся краской и кричащими надписями. Под ногами хрустело битое стекло и какой-то хлам. Воздух был густым от запаха плесени и разлагающегося мусора, и я перешла на дыхание ртом, чтобы не задохнуться. Голос становился отчётливее, и я ускорилась, чувствуя, как сердце выбивает бешеный ритм.

Я свернула за угол,откуда, казалось, и шёл звук. Голос девушки стих, сменившись почти неслышными, прерывистыми всхлипами. Я продвигаюсь дальше, и в слабом, мерцающем свете лампы над ржавой пожарной лестницей вырисовывается женский силуэт. Во мраке переулка сложно что-то понять, но рядом с ней я различаю вторую часть фигуру, распластанную на земле.

Я медленно приближалась, вглядываясь в темноту. Шаги стали осторожнее, я смотрела под ноги, обходя разбросанный хлам. С каждым шагом сердце сжималось всё туже. Я подняла взгляд, и в следующий миг оно

Передо мной стоят две девушки в мятой белой форме, похожей на униформу медсестёр.

Одна из них сидит, связанная, прижавшись спиной к кирпичной стене, её лицо искажено болью, а по подбородку стекает густая алая кровь. Грудь тяжело вздымается, будто каждое дыхание даётся ей с невероятным трудом. На её шее виднеются багровые следы, словно кто-то сдавливал её горло так долго, что кожа лопнула. Белая ткань халата разорвана на груди, открывая ссадины и кровоподтёки, а под ногами растекается небольшая лужица крови.

Вторая девушка лежит рядом, также связанная, на боку. Её глаза распахнуты, но в них только пустота. Горло зияет глубокой, рваной раной, из которой вытекает тёмная струя, пропитывая белую униформу и превращая её в багровую тряпку. На лице застыло выражение ужаса и боли, а по окровавленным ногам понятно, что перед смертью её унижали и насиловали.

У первой медсестры дрожат губы. Она пытается заговорить, но вместо слов из горла вырывается только хриплый сдавленный звук. Её глаза, мутные от боли, находят мои, и в них читается мольба.

Глядя на них, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Казалось, вот‑вот потеряю сознание от подступившей к горлу тошноты.

Я подбегаю к ним, дрожащими руками опускаясь на корточки рядом с медсестрой, стараясь не смотреть на изуродованное тело второй, лежащее в луже собственной крови.

— Боже... что... что с вами случилось? — я пытаюсь говорить, но горло не слушается, а глаза наполняются влагой, которую я отчаянно пытаюсь сдержать.

Медсестра, что ещё дышит, подняла на меня мутный, затухающий взгляд, но ничего не отвечает, лишь медленно качала головой из стороны в сторону.

Я не совсем поняла, что это значит — то ли она не может говорить, то ли пытается предупредить меня о чём-то, чего я ещё не знаю.

Мой взгляд скользнул к её рукам, скрученным за спиной грубой, кровью пропитанной верёвкой. Пальцы скользили по влажным, липким узлам, я пыталась их ослабить, но петли были тугими, а мои собственные руки предательски тряслись. В воздухе стоял тяжёлый, тошнотворный запах крови, и я стискивала зубы, стараясь не подавиться отвращением.

— П-пожалуйста… — прохрипела медсестра, едва слышно, словно боялась, что нас могут услышать. — Бегите...

Я смотрела на неё, слегка нахмурившись, пытаясь понять. По её щекам катились слёзы, а взгляд был полон такой отчаянной мольбы, что у меня внутри всё обратилось в лёд.

— Бежать? — выдыхаю я дрожащим голосом, чувствуя, как страх сковывает тело. — Но почему?..

Её губы дёргаются, словно она хочет ответить, но вместо слов из горла вырывается болезненный сип, и новая капля крови стекает по подбородку, падая на разорванный халат. Её взгляд внезапно дёргается куда-то в темноту за моей спиной, и в нём вспыхивает такой животный ужас, что у меня перехватывает дыхание.

— Бегите!.. — хрипит она, а потом неожиданно громко кричит, срывая голос в кровь. — Бегите! Это ловушка!

Её крик оглушает меня, пронзая всё тело насквозь. Я замираю, ледяной ужас сковывает каждую мышцу. Но прежде чем я успеваю пошевелиться, раздаётся сухой, резкий хлопок. Выстрел.

Я увидела, как её голова резко откидывается назад, ударяясь о кирпичную кладку. На лбу, точно по центру, расцветает алая точка, из которой тут же начинает сочиться тонкий ручеёк крови, смешиваясь с мокрыми следами на лице. Глаза закатываются, рот беззвучно открывается и закрывается несколько раз, будто пытаясь что-то сказать. Затем тело безвольно оседает, сползая по стене, а взгляд остаётся застывшим, уставившимися в никуда.

Моё сердце бьётся так сильно, что я не слышу ничего, кроме собственного пульса, гулко отдающегося в ушах. Горло сжимает так, что я не могу закричать, не могу даже вдохнуть. Всё внутри обрывается, и я чувствую, как ноги подкашиваются.

Я услышала, как за моей спиной кто-то медленно и спокойно перезаряжает оружие.

— Что ж, — раздаётся за спиной ленивый, глухой и искажённый голос, пропитанный насмешкой и холодной безжалостностью. — Теперь твоя очередь кричать.

Я медленно, затаив дыхание, повернулась. Сердце выбивало бешеный ритм. В нескольких шагах от меня стоял он... Опер. Чёрные прорези его маски смотрели прямо на меня, лишённые чего бы то ни было человеческого. В его руке был пистолет, дуло которого всё ещё смотрело в сторону бездыханного тела медсестры.

Я не помню,как оказалась на ногах. Тело среагировало само, и вот я уже мчусь прочь. Я слышу собственное сбивчивое дыхание и оглушающий стук сердца в висках.

И почти сразу за спиной послышались его шаги. Сначала быстрые, а потом ритм участился, перейдя в бег.

— Беги, детка, беги, — слышится за моей спиной его глухой, исковерканный голос, растягивающий каждое слово с хищной насмешкой и звериным удовольствием.

Слёзы начинают литься по щекам. Я бегу, вырываясь из переулка, и вылетаю на другую улицу — Западную 50-ю. Я оглядываюсь через плечо, и он там, всего в нескольких метрах, бежит за мной.

Я ускорила бег, не зная, куда, лишь бы оторваться от этого монстра. И тут, на углу 9-й авеню, мой взгляд выхватил слабо освещённый витриной круглосуточный магазин.

Это был мой шанс. Я неслась к магазину, стараясь не думать о звуке его шагов, который становился всё назойливее. Казалось, ещё мгновение, и я почувствую его хватку на своей спине.

Я ворвалась в магазин, дёрнув дверь так, что колокольчик над входом завизжал. Внутри несколько человек: парень у кассы брал сигареты и что-то лениво говорил кассиру, пожилая женщина у полок с крупами внимательно изучала пачку овсянки, а парочка подростков в углу хихикала над выбором энергетиков.

Все разом обернулись ко мне, в их взглядах мелькнуло ошеломление, будто я ворвалась сюда ни с того ни с сего, как полоумная. Впрочем, если смотреть со стороны, именно так это и выглядело.

Я проигнорировала их взгляды и метнулась за полки с напитками. Прижавшись спиной к холодному металлу стеллажа, я пыталась унять отчаянное дыхание. Прикрыла рот ладонью, глуша каждый звук, и изо всех сил старалась прекратить дрожь в руках, но пальцы всё равно подрагивали.

Вдруг дверь магазина снова распахивается, ударяясь о стену с такой силой, что колокольчик срывается и с глухим звоном падает на кафель. Я прижимаюсь ещё сильнее к полке, поднимаю взгляд и замечаю большое круглое зеркало, прикреплённое под потолком в углу магазина.

Оно показывало весь зал: входную дверь, проходы, людей, которые теперь кричали и метались в поисках укрытия. По магазину прокатилась волна паники, слышались то визги, то топот и грохот опрокинутых банок. Кассир нырнул под стойку, а подростки с криками убегали к задней части магазина, сбивая пачки чипсов.

В зеркале я видела Опера, замершего у входа. Он держал пистолет опущенным, но точно был готов к стрельбе, и медленно смотрел по сторонам.

Люди кричат, как резаные, кто-то прячется за прилавком, кто-то бежит к выходу, но он не обращает на них внимания. Его взгляд, кажется, ищет только меня.

К нему приблизился охранник, его лицо покрывали морщины, а ладонь покоилась на рукояти дубинки у пояса.

— Эй, парень, маску сними, — устало говорит он, поправляя ремень. — Тут не Хэллоуин.

Не может быть. Он что, не в курсе, кто перед ним? Я смотрю в зеркало и замечаю, как Опер плавно разворачивает голову в сторону охранника, после чего слегка наклоняет её набок.

Терпение охранника лопнуло. Он вплотную подошёл, схватил Опер за плечо и с силой потянул на себя, пытаясь вышвырнуть его прочь. Но это было всё равно, что пытаться сдвинуть с места каменную глыбу. Этот зверь даже не дрогнул. Он застыл, и пустой взгляд его маски был прикован к старику.

Охранник резко шагнул вперёд, наставив палец прямо перед маской Оперы, почти касаясь её.

— Я сказал, сними эту грёбаную маску, живо! Или убирайся к чёрту, пока я полицию не вызвал!

Он снова тянется к маске. Но в этот миг рука Опера взмывает вверх, и дуло пистолета уже упирается в лоб охранника.

— Что ты... — начал старик, но его слова утонули в оглушительном грохоте выстрела.

Пуля вошла прямо в точку между нахмуренных бровей. Глаза охранника стали огромными и пустыми. Он осел, как подкошенный, сначала на колени, потом грузно рухнул на пол.

Магазин взрывается криками. Люди, обезумев, давят друг друга в проходе, создавая пробку у выхода. Со всех сторон слышен треск падающих товаров, грохот падающих стеллажей и хруст стекла под ногами.

Кто-то кричит: «Звоните в полицию!» Я слышу, как кто-то плачет, а мои глаза бегают по магазину, выискивая другой выход.

Сквозь гам прорвался перепуганный голос другого охранника, кричащего в рацию:

— Код… Код красный! Алло?! Слушайте! Этот псих, Опер, здесь! Западная пятидесятая, магазин! Шлите всех! Вы слышите?! Всех!

С трудом переводя дух, я выглянула из-за полки. Ещё двое охранников, пользуясь суматохой, заходили Оперу в тыл: один занёс дубинку, другой выставил вперёд шипящий электрошокер. Они попытались схватить его с двух сторон, но он двинулся первым. Его рука метнулась вперёд, как змея, вцепившись в запястье с дубинкой и с хрустом вывернул. Первый охранник с воем обмяк, роняя оружие.

Опер бьёт его кулаком в висок, и охранник отлетает к полке, сбивая банки с энергетическими напитками, которые с грохотом разбиваются о пол.

Не останавливаясь, Опер хватает его за воротник, впечатывает в стену и наносит ещё несколько ударов — в лицо, в челюсть, в горло. Кровь брызжет на пол, охранник хрипит, пытаясь закрыться руками, но Опер бьёт снова, его кулак врезается в лицо с глухим хрустом, ломая нос. Охранник оседает на пол, его лицо — кровавое месиво, а Опер продолжает наносить удары, словно не замечая, что тот уже не шевелится.

Я отшатнулась обратно за полку, прижав ладонь к груди, где сердце билось, словно пытаясь вырваться наружу. Мимо, не разбирая дороги, неслись обезумевшие люди. Их крики сливались в один сплошной вой.

Вдруг я слышу плач ребёнка — высокий, надрывный, полный ужаса. Я поворачиваю голову в сторону звука и вижу, как из-за полки с чипсами выходит маленькая девочка, лет пяти, с тёмными волосами до плеч и карими глазами, полными слёз.

Она отступила к холодильнику с напитками, бормоча сквозь рыдания что-то бессвязное. Вся сжавшись, с кулачками, прижатыми к подбородку, и помятым платьем, вероятно, упала.

Резкий звук разбитого стекла заставляет меня вздрогнуть. Я снова выглядываю из-за полки и вижу, как Опер разбирается со вторым охранником. Он хватает его за шею, впечатывает в стену с такой силой, что штукатурка сыпется на пол, и бьёт коленом в живот. Охранник хрипит, пытаясь вырваться, но Опер наносит ему удар кулаком в челюсть, от которого голова откидывается назад, а кровь брызжет на стену. Он бьёт ещё и ещё, каждый удар сопровождается хрустом костей и сдавленным стоном. Охранник пытается закрыться руками, но Опер хватает его за волосы, рывком поднимает голову и бьёт её о металлическую стойку, от чего кровь заливает пол.

Я обернулась к малышке, и сердце оборвалось, увидев её маленькое, беззащитно дрожащее тельце. Где же, чёрт возьми, её родители? Почему никто из взрослых не замечает, что маленькая девочка плачет от страха?

Она не должна быть здесь одна. Я подбежала и опустилась на корточки перед ней, стараясь оказаться на уровне её испуганных глаз.

Я надеялась на хоть какое-то доверие, но получила лишь испуганный всхлип и шаг назад. Видимо, она боится меня так же, как и всего ужаса вокруг.

— Всё хорошо, всё хорошо… — я медленно подняла ладони, показывая, что они пусты, и понизила голос до убаюкивающего шёпота. — Я не сделаю тебе больно, малышка. Я хочу помочь.

Я осторожно положила ладони на её хрупкие, напряжённые плечики, начав гладить их большими пальцами. Она вздрогнула, но осталась на месте.

— Где твои родители? — шёпотом спросила я, не прекращая мягко гладить её плечи. — Как ты тут оказалась одна?

Девочка всхлипнула, грубо вытерев слёзы костяшками пальцев. Её губы дрогнули, приоткрылись, но из них вырвался лишь беззвучный выдох. Я не торопила её, лишь продолжала мягко гладить её плечо, давая время собраться с мыслями.

— Мам… мама дома… — её голос дрожит так, что мне приходится напрячь слух, чтобы разобрать слова. — Я сказала ей, что хочу чипсы… а она… она… — дыхание девочки сбилось, переходя в судорожные всхлипы. — Она поругала меня,  сказала, чтобы я не мешала… А папа на работе…

Её маленькие плечики снова затряслись, а голова опустилась так низко, что стало видно только макушку. Она словно сжималась от стыда за свои же слова. У меня сердце болезненно сжалось, и я сжимаю её чуть крепче, чтобы она почувствовала хоть какую-то защиту рядом.

— Послушай меня, крошка… — я бережно приподняла её подбородок, стараясь поймать её взгляд. — Ты не должна быть одна в таком месте. Это очень опасно. Пойдём, я отведу тебя домой, к маме. Хорошо?

Она так и не проронила ни слова, но мне почудилось, что в её глазах дрогнула ледяная плёнка страха, а дрожь в плечах стала меньше. Спустя пару томительных секунд её крошечные пальцы медленно разжались, и она потянулась ко мне.

Я медленно поднимаю её на руки, прижимая к себе, чтобы она не испугалась снова. Её тёплая щёчка ложится мне на плечо, а ручки крепко обнимают мою шею. Я чувствую, как она дышит часто и прерывисто, всё ещё всхлипывая, но прижимается ко мне так крепко, словно знает меня всю жизнь.

Оглушительный выстрел заставил меня вздрогнуть, и я инстинктивно прикрыла собой девочку, вжав её голову себе в плечо. Её тельце снова затряслось от рыданий, которые она больше не могла сдерживать. Резко обернувшись, я увидела, как второй охранник рухнул. Его ноги подрагивали в конвульсиях, а из-под головы по кафелю растекалась кровь.

Опер замер у тела, опустив дуло. Затем его голова медленно повернулась в нашу сторону. Не глядя под ноги, он сделал шаг через труп, и начал неторопливо приближаться к нам прямо по широкому проходу между полками.

Я крепче прижала девочку к себе и бросилась бежать, уже не думая о том, причиню ли ей боль.

Мои глаза мечутся по магазину в поисках выхода, пока не зацепляются за узкую серую дверь с табличкой «Персонал» в глубине зала. Я подбегаю к двери, хватаюсь за холодную металлическую ручку и дёргаю её вниз. Дверь поддаётся, открывая тёмный коридор, ведущий к заднему выходу. Не раздумывая, я вбегаю туда и быстро нахожу следующую дверь с тусклым зелёным указателем «Выход».

Я врезалась в неё плечом, толкая со всей силы, и в следующую секунду прохладный воздух обдаёт моё лицо. Мы выбежали из магазина на пустую улицу. Вокруг тихо, только где-то вдалеке гудят машины, а над головой тускло мигали фонари. Я бежала, не оглядываясь, прижимая к себе мелко дрожащий комочек.

— Тётя… — её голосок был таким слабым и испуганным, что мне хотелось заплакать вместе с ней. — Тётенька, смотри, этот страшный дядя… он нас догоняет!

От её слов сердце упало в пятки, а в груди резко схватило. Я на секунду обернулась, почти уверенная, что увижу его... но там никого не было.

— О чём ты говоришь, малышка? — я сама едва переводила дух, но старалась говорить мягко, хотя в голосе звенела та же дрожь, что и в её. — Его же там нет…

Я нервно оглядывалась по сторонам, не останавливаясь, но замедляя шаг, чтобы хоть как-то отдышаться.

— Но он был там… — она всхлипнула, и зарылась лицом мне в плечо. — Он бежал за нами… а сейчас… сейчас я не знаю, куда он исчез…

Исчез? Вряд ли он просто так отстал от нас. Нет… значит, что-то задумал. Я ускорила шаг, крепче прижимая девочку к себе, и свернула за угол, решив срезать путь к жилым кварталам.

Но стоило мне свернуть на Западную 51-ю улицу, как из-за угла вышел Опер. Его тёмная фигура возникла так внезапно, что я инстинктивно замерла. Он резко вскинул пистолет, я закричала и попятилась назад, чувствуя, как сердце срывается в бешеный галоп.

— Чёрт… Нет! — ужаснулась я, и ноги предательски подкосились.

Опер неспешно приближался, пистолет по-прежнему наведён на нас. Девочка метнула взгляд через моё плечо, и, увидев его, закричала так громко, что у меня на многовемение оглохли уши. Её ручонки впились мне в шею и плечи, сдавливая горло. Она вся затряслась в немой истерике, и я едва могла сделать вдох.

— Тётя… тётя… мне так страшно! — она всхлипывала, и слёзы текли по её лицу ручьями. — Я боюсь этого плохого дяденьку… пожалуйста… пусть он уйдёт!

Я рванулась назад, но он тут же схватил меня за локоть, и рывком дёрнул вперёд. Боль пронзила руку, я вскрикнула и едва удержала девочку, которая чуть не выпала. В ужасе я обвила её ещё крепче, зажимая в объятиях.

Опер отшвырнул меня к стене, поймав в ловушку своего тела. Он навис, уперев ладони в стену по бокам от моей головы. Дуло его пистолета упёрлось в бетон рядом с моим виском.

Девочка разрыдалась навзрыд, уткнувшись лицом мне в шею, боясь даже повернуться и снова увидеть его.

Я откинула голову назад, ощутив холод кирпича сквозь волосы, и уставилась прямо в бездну его маски. Дыхание превратилось в прерывистые, хриплые всхлипы, грудь тяжело ходила ходуном. И я чувствовала, как по щекам, предательски горячие, начинают катиться слёзы. Я кусала губу, пытаясь сдержать их, но ни черта не выходило.

Он медленно приблизил голову, и холодный пластик маски коснулся моей кожи. По спине пробежала судорога отвращения, и я инстинктивно зажмурилась. Но тут же, преодолевая себя, снова распахнула глаза, чтобы видеть его.

— Уходи… — я выдавила сквозь оскал, пытаясь обуздать предательскую дрожь. — Пожалуйста… хотя бы ради неё… пожалей эту маленькую девочку!

Он молчит, лишь чуть сильнее прижимая меня к стене своим телом.

— Что ты за дьявол такой? Разве ты, мать твою, не видишь?! — я закричала, уже не пытаясь сдерживаться, вглядываясь в чёрные дыры вместо глаз. — Не видишь, как она тебя до жути боится?!

Не отрывая холодной маски от моего лба, он медленно повернул её в сторону девочки. Она всхлипнула и забормотала: «Мамочка... мамочка...», её нос шмыгал, и я чувствовала, как её крошечные кулачки сжимаются, впиваясь в меня всё сильнее, невольно причиняя боль.

Опер развернулся обратно ко мне и с силой ударил ладонями о стену по бокам от моей головы. От неожиданности и грохота я дёрнулась, а девочка взвизгнула. Затем он отступил на шаг, резко поднял пистолет и нацелил холодное дуло мне прямо в лоб.

— Нет! — сорвалась я, прикрывая девочку собой, прижимая её к себе так крепко, как только могу.

Я вжала веки, чувствуя, как слёзы жгут кожу. Уже ожидала выстрела, смирилась с тем, что уже сдохну. Но… ничего. Опер не выстрелил?.. Затаив дыхание, я медленно разлепила ресницы и повернула лицо к нему.

Дуло пистолета замерло в паре сантиметров от моего лица. Опер вцепился в рукоять, его указательный палец обхватил спусковой крючок и медленно начал на него давить.

Я стояла, уставившись в маску, пока всё внутри трепетало и ломалось. Девочка, прижавшись ко мне, рыдала, её мокрая щёчка лежала на моём плече.

— Беги, — протянул он, его маска чуть наклонилась набок.

Я понеслась прочь, крепче вжимая в себя девочку, и устремилась к силуэтам домов, к жёлтым квадратам окон, где могли быть люди. Сердце выбивало дробь в горле, слёзы размывали мир в акварельное пятно, но ноги несли сами. Бежала, пока в груди не вспыхнул огонь, а колени не стали подламываться. Сбившись на шаг, я остановилась, жадно глотая воздух, и почувствовала, как в моих руках дрожит девочка.

Я пыталась выровнять дыхание, хоть всё внутри ещё колотилось от адреналина. Чтобы успокоить и её, и себя, я начала медленно водить ладонью по её спинке и тихо спросила:

— Как тебя зовут, малышка?

Она тихо всхлипнула и медленно приподняла голову. Её огромные глазки, полные слёз, встретились с моими.

— Хлоя… меня зовут Хлоя, — шепчет она дрожащим голоском.

— Хорошо, Хлоя, — выдохнула я, и моя попытка улыбнуться превратилась в жалкую судорогу губ.. — Где ты живёшь, милая? Мне нужно отвезти тебя домой, к маме.

Хлоя шмыгнула, вытирая нос тыльной стороной ладони, и слегка отстранилась. Её ручонки крепко перешли на мои плечи. Потом она обернулась, подняла руку и показала пальчиком туда, где за перекрёстком горели знакомые ей огоньки домов.

— Там... вон там... — она всхлипнула и закусила губу, пытаясь сдержать новые слёзы. — Наш дом... с серой крышей. А под окном... под окном мамины цветы. Она их каждый день поливает...

— Хорошо, Хлоя. Сейчас я отведу тебя домой, — уверила я, смахнув подушечкой большого пальца мокрую дорожку с её щеки.

Я зашагала к её дому, ускоряя темп. Рассвет медленно размывал черноту ночи, заливая небо пастельными красками, и улица потихоньку просыпалась. Хлоя притихла у меня на руках, её дыхание выровнялось, но я всё ещё чувствовала мелкую, непрекращающуюся дрожь в её теле.

Мы остановились у её подъезда — уютного кирпичного дома с аккуратными клумбами, где петунии и бархатцы, ещё влажные от росы, слегка колышутся на прохладном утреннем ветру. Я опустила Хлою на землю, но не отпустила её руку, и  пальчики тут же вцепились в мои.

— Какой номер твоей квартиры, Хлоя? — я наклонилась, пытаясь поймать её взгляд.

— Пятнадцать, — выдохнула она, взглянув на меня украдкой, и снова потерла кулачком носик.

Я кивнула, набрала номер на панели и нажала кнопку. Прошла пара секунд, прежде чем динамик треснул от помех, и из него вырвался измученный женский голос:

— Алло, кто это?

Хлоя потянулась к домофону,приподнявшись на цыпочках, её крошечные пальцы с трудом ухватились за нижний край панели.

— Мам, это я, Хлоя… открой дверь, пожалуйста…

— Хлоя? Господи, где ты была? — голос женщины срывается, в нём слышится смесь облегчения и паники. — Сейчас открою, милая, заходи!

Дверь открылась, и мы шагнули внутрь. Я повела Хлою по лестнице, скользя взглядом по табличкам на дверях. На втором этаже, в конце коридора, я увидела ту, что искала: 15.  

Перед самой дверью я присела, чтобы быть с ней на одном уровне, и подарила ей самую мягкую улыбку, какую только могла собрать. Она всё ещё была бледной, но слёзы наконец высохли. И её губы, совсем чуть-чуть, попытались повторить мою улыбку.

— Вот и пришли, Хлоя, — я бережно положила ладони на её всё ещё напряжённые плечики.

Хлоя подняла на меня взгляд, и по её заплаканному личику расплылась самая настоящая улыбка.

— Знаешь, у тебя такая чудесная улыбка, малышка, — отметила я, чувствуя, как моё сердце немного оттаивает от её вида. — Стоит улыбаться почаще.

Хлоя смущённо прижала подбородок к шее, и её щёчки слегка порозовели, будто она не привыкла к комплиментам.

Я ответила ей улыбкой, и почувствовала, как тяжёлый камень в груди понемногу рассыпается. Мои ладони сами потянулись к её лицу, и большими пальцами я осторожно, круговыми движениями, стёрла последние следы слёз с её щёк.

— Всё, милая, прекращай плакать, твоя мама уже ждёт тебя, — я указала взглядом на дверь. — А мне уже пора идти к себе домой.

Её лицо,только что озарённое улыбкой, исказилось так быстро, что у меня сердце упало, а губы задрожали, словно она вот-вот расплачется снова.

— Тётенька… — её ручонки вцепились в мой рукав. — А если... если тот злой дядя найдёт тебя и украдёт? Как в страшной сказке...

Я невольно скривила губы в горькой усмешке, хотя каждое её слово, словно нож, вонзалось в самое сердце. Наклонившись к ней так, чтобы наши лбы почти соприкоснулись, я заглянула в её полные ужаса глазки.

— Нет, Хлоя, он не украдёт меня, — начала я, вкладывая в каждый слог всю ту уверенность, которой у меня не было ни капли. — Он… он больше не придёт. Обещаю.

Хлоя смотрела на меня так серьёзно, как только могут смотреть дети, её глаза изучают моё лицо, будто проверяя, правду ли я говорила.

— Ты очень храбрая, тётя… — прошептала она, её голос едва доходил до моих ушей. — Как моя кукла-принцесса… она тоже всегда спасает всех от чудовищ.

Я слабо улыбаюсь, и провела рукой по её мягким волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

— Спасибо, милая. А теперь иди к маме, ладно? Она волнуется.

Хлоя твёрдо кивнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони и шагнула к своей двери. Я спешно поднялась с корточек и отступила на шаг назад, прислонившись к прохладной бетонной стене.

Я не хочу, чтобы её мама меня увидела. Начнёт допытываться, почему я тут с Хлоей, что случилось… а мне придётся вывалить на неё весь этот кошмар. Я к этому не готова.

Хлоя постучала в дверь, и этот звук вырвал меня из мыслей. Она обернулась ко мне и улыбнулась. Я ответила тем же и медленно подняла руку, прижимая палец к губам, давая понять, чтобы она молчала и не выдала меня.

Хлоя смотрела на меня с какой-то детской серьёзностью и молча кивнула, понимая всё без слов.

Дверь квартиры резко распахнулась, и раздался голос её матери:

— Хлоя, почему ты так поздно вернулась?

Хлоя поворачивается к двери.

— Входи, милая, папа пришёл с работы и привёз тебе подарок. Пошли, покажу.

Дверь закрывается с мягким щелчком, и я тяжело выдыхаю, глядя в потолок. Мои плечи расслабляются, но внутри всё ещё бурлит смесь страха, усталости и облегчения. Я стою так несколько секунд, собираясь с мыслями. Затем медленно спускаюсь по лестнице, придерживаясь за перила, чтобы не споткнуться.

Выйдя из подъезда, я почувствовала, как прохладный утренний воздух ударил в лицо, но уже слегка тёплый от первых лучей солнца. Рассвет разливал по небу мягкие розовые и золотистые тона, и я на мгновение замерла, глубоко вдохнув.

Я нащупала сумку на плече, вытащила телефон и вызвала такси. Пальцы ещё слегка дрожали, но я собрала себя и сосредоточилась, открывая приложение и вводя адрес.

Через десять минут подъезжает машина, я называю свой адрес, и сажусь на заднее сиденье. Водитель, молчаливый мужчина средних лет с усталым лицом, лишь кивает, и машина трогается, унося меня прочь от этого кошмара.

Я откинулась на сиденье и прикрыла глаза. Опер что, использовал этих медсестёр как приманку? Чтобы заманить меня в ловушку и прикончить?

Какого хрена… Он ведь знал. Знал, что я не смогу пройти мимо, если услышу крик о помощи. Знал, что сверну в тот чёртов переулок, что не брошу умирающую девушку и полезу туда, даже не думая. Всё было просчитано. Это была его игра, его ловушка, и я попалась, как глупая мышь в капкан.

И если бы не Хлоя, он бы убил меня там, в переулке, или у той стены, где приставил пистолет к моему лбу.