Forbidden object

💿Песня:
Sickick — Intro (Infected)

Tom's POV:

Две недели. Прошло две ебучие недели. А кажется, будто я сгнил и возродился из пепла уже сто раз.

Меня корёжила жажда, похожая на хроническую заразу, въевшуюся под кожу. Она жгла изнутри, не давая ни спать, ни дышать. Каждый грёбаный день без Сильвии превращался в изощрённую пытку.

Я изнывал, не видя её идеального лица, не слышав её голоса, который сводил меня с ума своей притворной нежностью. Больше всего я безумел от мысли о её губах — этих полных, сладких губах, чей вкус, раз испробованный, въелся в меня, как яд.

Какая-то девчонка. Всего лишь какая-то девчонка скрутила мне рассудок, встала поперёк всего моего мира, и теперь этот мир без неё — пустая, звенящая скорлупа. Я одержим ею. Я готов разорвать кого угодно и перешагнуть через что угодно, лишь бы быть рядом, лишь бы приковать её к себе на всю эту проклятую жизнь.

Но Рауш посмела отказаться, убежать, осмелилась не хотеть этой боли, что я зову любовью.

— Не смогла вынести, правда? — я дёрнул уголком рта в нервной усмешке, сжимая стакан с виски. — Бедняжка... другой любви от меня тебе не видать.

Она бы до такого просто не доросла. Улизнуть? Замести следы? Это выше её потолка. В её черепной коробке не нашлось бы и пары рабочих извилин, чтобы провернуть хоть что-то умнее дешёвого фокуса для дворовой шавки, не то что попытаться переиграть меня.

Мои люди обшарили всё. Перерыли каждую секунду записи, каждый уголок её квартиры с того самого дня, как малышка решилась на эту нелепую глупость. Слишком чисто. Идеально вылизано. Кто-то сунул ей руку помощи, кто-то вручил ключ и спрятал её от меня... Спрятал, но это только вопрос времени, пока я её найду.

И я выясню имя того, кто осмелился вмешаться. Того, кто рискнул прикоснуться к тому, что принадлежит мне. Кто решил украсть мою собственность, не понимая, во что влезает.

Когда я его найду... быстрой смерти не будет. Я заставлю его прочувствовать каждую ошибку, каждое принятое решение, пока до ублюдка не дойдёт, за кого он вздумал вступиться, прежде чем отправится прямиком в ад с этим осознанием.

А мою непослушную девочку я научу простому правилу: чужие подарки всегда имеют цену.

И платить за них приходится болью.

Погружённый в размышления, я не сводил глаз со стакана, и тут в дверь постучали.

— Входи.

Дверь отворилась, и я, подняв взгляд, увидел на пороге одного из моих людей.

— Надеюсь, ты не пришёл сюда с дерьмом вместо новости, Шэд, — протянул я, переключая взгляд обратно на стакан, медленно крутя его в ладони.

— Босс... мы прочесали всё, как вы приказали, — он остановился на почтительном расстоянии, опустив взгляд. — Но... её нет. Мы не смогли выйти на след мисс Рауш.

Уголок моего рта непроизвольно дрогнул в ледяной усмешке. Опять. Этот пришибленный пёс снова пришёл с пустыми руками и пытался что-то лепетать. Я опрокинул виски до дна, ощущая жгучую дорогу в глотке, и опустил стакан на стол с таким звонким ударом, что Шэд невольно дёрнулся.

— Тебе ведь не нужно снова объяснять насколько я нетерпим к разочарованиям, — я поднялся с кресла и неторопливо пошёл к нему, демонстративно беззаботный, спрятав убийственные руки по карманам,
— особенно когда кто-то имеет наглость повторять одну и ту же ошибку и проверять, где у меня заканчивается терпение.

— П-простите, босс... — его голос осел до жалкого шёпота в тот самый момент, когда я оказался у него за спиной.

Жалкое зрелище.

— Не трать последние слова на ерунду, Шэд, — я хрипло усмехнулся, вытягивая из-за пояса брюк холодную сталь и упирая дуло в вмятину у основания его черепа. — Правила знаешь. Осечка прощается лишь раз.

Раздумывать я не стал. Палец привычно сжал курок. Глухой хлопок, и его безвольное тело тяжело осело на пол.

— Чёрт... снова очередную свинью пришлось забить прямо в кабинете, — пробурчал я, засовывая пистолет за пояс под пиджаком.

Стоял и смотрел, как алая жижа из его проломленного черепа медленно растекается по паркету.

— Ни на что не годное отродье. — я с силой провёл ладонью по лицу и отвернулся, не желая больше смотреть на бесформенную массу, распластавшуюся на полу. — Что ж... значит, придётся заняться этим лично. Я сам навещу её квартиру и обязательно вытащу на свет ту крысу, что помогла ей вычистить следы и решила поиграть со мной в прятки.

Я вышел из кабинета, и сразу же наткнулся взглядом на Винсента. Этот придурок болтался в коридоре, прислонившись к стене всего в паре метров от меня, с руками, скрещёнными на груди.

— Каким чёртом тебя занесло в мой дом? — я не стал скрывать раздражение, окидывая его взглядом с ног до головы, пока тот медленно приближался.

— Раз ты решил игнорировать мои звонки, мне пришлось явиться лично, — бросил он, остановившись всего в паре шагов от меня. — Так, на всякий случай напомнить, что завтра у тебя бой с...

— Отмени. — отрезал я ледяным тоном, даже не удостоив его взглядом, намеренно задевая плечом, когда проходил мимо. — У меня появилось куда более важное дело.

— Издеваешься что-ли?! — этот кусок дерьма пошёл за мной по пятам. — Ты хоть в курсе, какие цифры на тебя висят, братан? Месяц не было ни одной ставки такого масштаба, а ты взял и решил послать всё к чёрту?!

Я взорвался в одно мгновение, резко развернувшись к нему, и в следующую секунду уже сжимал его воротник в кулаке.

— Ставки?! — я выплеснул слово с ядовитым смешком. — Ты серьёзно собираешься сейчас трепать мне нервы из‑за грёбаных ставок?! Моя главная ставка сбежала, ублюдок. Моя! И пока я не верну её обратно туда, где ей положено быть, ни о каком ринге речи быть не может. Усвоил? А теперь убрался отсюда и сделал ровно то, что тебе приказано.

— Да что с тобой стало, Каулитц?.. — хрипло выдохнул он, сползая по стене, куда я его отшвырнул. — Из-за этой шмары ты свою же стаю режешь. Десяток уже в стойло отправил! На тебя любые бабы вешаются, а ты дрочишь на ту, что тебя за грязь считает! Очнись, возьми первую попавшуюся шлюху в постель, выебись и приди в себя!

— Этой шлюхой будет кареглазая брюнетка? — я ухмыльнулся и медленно подошёл вплотную.

— Может, и она, — он попытался выпрямиться, глядя мне прямо в глаза.

— И зовут её Сильвия Рауш? — закончил я уже без тени усмешки, ровным, тяжёлым тоном.

Салливан заткнулся, как я и рассчитывал. И этим же молчанием сам напросился на удар в челюсть.

— В моей постели не будет ни одной шлюхи, кроме Сильвии, заруби это себе в башке, — процедил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как ярость пульсирует в висках.

Ухмылка медленно поползла по моему лицу, пока я наблюдал, как этот ничтожный ублюдок вытирает о свою же рубашку алую грязь с разбитой губы, не смея даже поднять глаза.

Как собака, которая знает, что заслужила плеть.

— Прибери эту груду дерьма в моём кабинете, — кинул я приказ через плечо, уходя. — И чтобы к возвращению не осталось ни пятна.

— Какого хрена это должен делать я?! — пробурчал он себе под нос, явно надеясь, что я этого не услышу.

— Повтори, — остановился я, не оборачиваясь. — Плохо расслышал.

— Говорю же, понял, понял, всё будет сделано! — затараторил он позади, липкой фальшью в голосе.

Как только разберусь с главной проблемой, пересчитаю ему все кости.

Я спустился по массивной лестнице из чёрного мрамора и очутился в своей гостиной. Просторная, с потолками, которые терялись в полумраке. Сквозь тяжёлые бархатные портьеры пробивались редкие лучи света, выхватывая позолоту лепнины и холодный блеск хрустальной люстры.

Я уже собрался идти к массивному, и широкому чёрному кожаному дивану, чтобы спокойно покурить и успокоиться, но едва сделал пару шагов, как сзади, всего в паре метров от меня, раздался гулкий лай моего пса.

Я медленно повернулся на звук. Из тёмного полумрака за колонной, с головой низко опущенной и хвостом поджатым, ко мне осторожно приближался мой доберман, глухо скуля.

— Сайрус, да ты что, снова проголодался? — усмехнулся я, опускаясь на корточки перед ним и проводя рукой по мощной шее. — Разве Ивона, моя горничная, не успела набить твою миску полчаса назад? Или тебе и этого мало?

Дружок упёрся мне в ладонь холодной, мокрой мордой, и этот взгляд... да, именно этот взгляд. Тот самый, который он бросает, когда ему не хватает меня.

За эти две чёртовы недели в бешеном поиске Сильвии я срывался на нём каждый раз, когда он приходил с какой-нибудь глупой игрушкой или тащил поводок в зубах. Большую часть времени с ним работают мои люди — дрессируют, точат его злобу и послушание.

Я принёс его в свой особняк крохотным, дрожащим комочком, когда ему было два месяца. Сейчас Сайрусу три года, и он стал идеальным оружием. Во всех смыслах, кроме одного.

И, блять, я всё ещё не могу врубиться, как этот малыш, после всех моих пинков, ударов прутом и ледяного игнора, всё ещё тянется к теплу моей руки.

Как он, видя во мне того, кто его ломает, всё равно ищет того, к кому стоит тянуться?

Это какая-то тупая, собачья преданность, которой я, честно, ни хрена не заслуживаю.

— Да, я дерьмовый хозяин, последний ублюдок, я в курсе, — прошептал я, притягивая его голову к себе и упираясь лбом в его лоб, глядя прямо в эти тёмные, всё прощающие глазёнки.
— Но знаешь что, приятель? Скоро у тебя будет ещё и хозяйка, — я усмехнулся краем рта. — Она другая. Не станет срывать злость, не врежет тебе ногой из-за плохого настроения. Так что скучать тебе не придётся.

Его морда расплылась в широкой собачьей ухмылке, и он лихо принялся вылизывать мне щёку и подбородок.

Как же я чертовски ненавижу это собачье, слюнявое проявление чувств.

— Не лицо, Сайрус, не лицо! — я брезгливо скривился, но в этот раз не стал отталкивать его влажную морду.

— Всё, хватит, — после целой вечности, которую я ему позволил, я грубо оттолкнул его голову от себя. — Терпение у меня не резиновое.

Я поднялся с корточек, поправил рукава пиджака и уже собрался уходить. Но на мгновение замер и невзначай почесал его за ухом.

— Хочешь — можешь погрызть Винсента, — бросил я через плечо.
— Возражать не стану.

Я двинул в свой подземный гараж — если это вообще можно назвать гаражом. Скорее чёртов ангар. Под мягким светом софитов, вылизанные до идеала, стояли мои коллекционные тачки и байки, ровными рядами.

При одном взгляде на них настроение хотя бы на жалкий один процент, но всё-таки ползёт вверх.

Меня сразу потянуло к моей ласточке — матово‑чёрный Lamborghini затаился в самом дальнем углу. Сняв с него чёрный чехол, я прокрутил связку ключей между пальцами, безошибочно нащупал нужный и коротко щёлкнул брелоком. Замки глухо клацнули, и двери плавно взметнулись вверх. Я опустился в кожаное сиденье, и первое касание прохладного руля прошлось по ладоням тонким, приятным холодком.

Я скользнул пальцем по поверхности салонного зеркала заднего вида, выставляя нужный угол, и нарочно задержал взгляд на пустых пассажирских сиденьях позади.

Сладостный мираж, выжженный в моей башке, вспыхнул прямо перед глазами. Я не смог сдержать низкий, хриплый смешок, лениво перекатывая пирсинг на нижней губе кончиком языка.

Я хочу Рауш здесь, в этой тачке.

— И это я несомненно устрою. — пробормотал я про себя.

С этим фактом я завёл движок и выехал из подземного гаража в двор. Над головой висели серые облака, а с оголённых ветвей дремучего леса, что тянулся стеной вокруг участка, хаотично каркали вороны.

Массивные ворота с глухим скрипом разъехались, и я тронулся, направляясь в Манхэттен.

───···───

Через час я притормозил у того самого небоскрёба, где жила Рауш. Выйдя из тачки, подошёл к подъезду, и стеклянные двери сами раздвинулись передо мной. Я шагнул в пустой холл и сразу заметил консьержа, сидящего за стойкой.

— Мистер... Каулитц?! — голос консьержа с хрипом оборвал телефонную болтовню, и в его глазах вспыхнула та смесь узнавания и паники, что я так обожаю. — Вы... Э-э... это неожиданно. С какой, стати... что вам здесь нужно?

— Я здесь по одной причине, — отчеканил я, без лишних слов, медленно сокращая дистанцию до стойки. — Ты сейчас достанешь мне все записи с камер у квартиры 3274. С ночи Хэллоуина и до этой самой секунды. — я наклонился чуть ближе, понизив голос. — И даже не вздумай начинать про вашу сраную политику конфиденциальности.

— Клянусь, мистер Каулитц... я бы всё вам отдал без лишних слов, я же не самоубийца, — залепетал этот шнырь, запнувшись и судорожно втянув воздух, как рыба на суше. — Но... видите ли... тот господин, который приходил с мисс Рауш, он... он настоятельно попросил меня всё стереть. С конца октября, особенно начало ноября. Каждый кадр, где они мелькали вместе. И чтобы я рта не раскрывал ни единой душе...

Рауш что, эту крысу к себе ище и в квартиру притащила? Она охренела настолько, что посмела трахаться с кем-то ещё? Не со мной?!

— Какого хрена?! — сорвалось с меня, и ладони с грохотом впечатались в стойку, заставив эту жалкую тряпку шарахнуться назад. — Имя. Мне нужно грёбаное имя того ублюдка, который осмелился прикоснуться к тому, что принадлежит только мне.

— О... хах, так мисс Рауш всё‑таки ваша девушка? — выдавил он нервный, туповатый смешок, от которого у меня свело челюсти. — Значит, тот господин допустил роковую ошибку... — он заёрзал на месте и суетливо потянулся к монитору. — Сейчас, мистер Каулитц, сейчас... я посмотрю.

Я молча следил за тем, как его трясущиеся пальцы лихорадочно бьют по клавишам, выуживая нужное из базы.

Если между ними хоть что‑то было — я найду их обоих и перережу ему глотку.

А мою непослушную девочку я проучу как следует.

— В те дни с мисс Рауш был Эдуар Ларошель, мистер Каулитц, — выдавил он, распрямив спину.

Хитрая мразь. Оказалось, мозгов у него хватило не только помочь моей кукле ускользнуть от меня, но и сообразить, как прикрыться вторым именем.

Что ж, так интереснее будет разодрать этот глянцевый фантик и добраться до гнилой начинки.

— Мне нужно его настоящее имя. — холодно потребовал я, вытаскивая пистолет из‑за пояса и удерживая ствол прямо между его широко раскрытых глаз.

— Пожалуйста, умоляю, не надо! — он взвизгнул, раскинув ладони в жалком жесте сдачи, и его голова замоталась.
— Господин... он представился именно так, клянусь, я видел его впервые! Я понятия не имею, какое имя у него в паспорте! Я всё сделаю, только уберите это... уберите!

— Заткнись, — прошипел я и этот дятел окаменел. — Твои сопли мне по барабану. У тебя есть ровно сутки. Либо восстанавливаешь все записи... — я медленно навёл ствол на его колено, — либо я начну отнимать то, что тебе дорого. Начну с возможности ходить. Ты понял меня?

— Отлично понял, мистер Каулитц! — судорожно закивал он, а его улыбка была кривой гримасой, выдавленной страхом. — Я... я сделаю всё. Свяжусь с техподдержкой, проверю резервные копии, всё восстановлю к завтрашнему дню!

— Ну надо же, инстинкт самосохранения у тебя всё же работает, — фыркнул я и неторопливо убрал пистолет за пояс.
— Так. Он поднимался с ней в её квартиру?

Консьерж сглотнул, способный лишь снова закивать.

— Давай запасной ключ от её квартиры.

— С‑секунду... — пробормотал он и полез под стойку.

Этот универсал копался слишком долго, и мне приходилось с трудом сдерживаться, чтобы не сорвать на нём голос. Он тихо выругался себе под нос, наклонился, поднял связку ключей и лишь потом, дрожащими пальцами, наконец вытащил нужный.

— В‑вот... — он протянул ключ, всячески избегая моего взгляда.

— Ты меня не видел, — тихо бросил я, и тот судорожно кивнул.

Я сжал ключ в кулаке и пошёл к лифтам, оставив его пыхтеть и вытирать пот с лба. Нажал кнопку вызова, и двери разъехались. Войдя внутрь, нажал на тридцать второй этаж.

Лифт остановился. Я вышел в коридор и без колебаний направился к её двери. Вот она. Я сунул ключ, провернул замок, и дверь поддалась, впуская меня в квартиру, утонувшую в вязком полумраке.

— Давненько я здесь не появлялся, — хмыкнул я, щёлкнув замком за спиной.

Именно в этой квартире мы встретились лицом к лицу впервые.

Я не включал свет, проходя одну комнату за другой — ванную, гостиную, кухню. Лишь в последней я щёлкнул выключателем и вошёл в её спальню. Всё выглядело так же, как в тот день. Я прошёл в центр комнаты, обводя взглядом пространство, и задержался на заправленной кровати.

Я уже тогда решил поиметь Рауш прямо в маске, в её же кровати, и плевать, что она истекала кровью с моими ножевыми в боку и плече, а потом просто добить.

Если задуматься... не всади она тогда нож мне в плечо и не сбеги, у меня не было бы моей игрушки.

Меня бы не клинило от одного её взгляда. Моя башка не была бы забита только ею. И я бы не резал лишних ублюдков, которые оказывались рядом с ней.

Вот до чего же эта чертовка меня довела.

Я коротко качнул головой и направился к её гардеробу. Распахнул дверцы, и внутри висело всего несколько шмоток на вешалках.

— Это она мне оставила? — хрипло выдохнул я, окидывая взглядом всё что тут есть.

Дерьмо.

Я вывернул каждый ящик, срывая злость на всём подряд и швыряя барахло на пол, но ни черта полезного так и не нашёл. Сильвия утащила всё с собой — значит, зарылась где‑то за границей.

Но в самой глубине гардеробной, на верхней полке, куда она явно тянулась на цыпочках, мои пальцы нащупали шершавое. Картонная коробка среднего размера, плотно заклеенная широким скотчем крест‑накрест.

Я снял коробку с полки, и она оказалась на удивление тяжёлой. Прижал её к груди и донёс до кровати, опустив на простыни.

— Если и в ней окажется одно дерьмо, я уже за себя не ручаюсь, — прохрипел я, усаживаясь на край кровати.

Я рванул крышку коробки и швырнул её на пол. Внутри оказалась целая куча детских игрушек: машинки, солдатики, какие-то дурацкие роботы. Ни одной куклы, ни одного девчачьего хлама — только пацанская дрянь, отчего я невольно вскинул бровь, уставившись на эту свалку.

— Что за хрень... — вырвалось у меня, и я перевернул коробку, вывалив весь этот хлам на её постель.

Это детские игрушки Рауш? Она, что, в это барахло играла, когда была сопливой? Я всегда думал, что все девчонки в детстве сюсюкаются с куклами в розовых платьицах, с этими плюшевыми уродцами, с блёстками и прочей девчачьей пургой. А тут... чисто пацанский арсенал.

Вот почему она теперь такая колючая роза с длинным языком.

Я провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул. Когда взгляд снова упал на эту кучу дерьма, уголок фотографии в рамке бросился мне в глаза. Я сунул руку в груду, отшвырнул какую‑то машинку в сторону и вытащил фотографию, повернув к себе лицом.

Стекло было изрешечено трещинами, словно по нему топтались каблуки, а углы заляпаны какой‑то засохшей грязью. Я вгляделся в фото и увидел женщину с чёрными как смоль волосами и карими глазами — холодными, как застоявшаяся болотная жижа. Рядом к ней прижималась девочка — точная миниатюра, те же чёрные волосы, те же глаза, только взгляд сиял наивной детской улыбкой. Она обнимала женщину, а та сидела за столом в кафе, вытянувшись, будто к ней прилипла мелкая собачка. Ни ответа, ни взгляда в сторону девочки, её глаза скользили мимо, где‑то за кадром, будто она ждала момента, когда эту мелочь утащат от неё.

— Выходит, это её стерва-мамаша, — подметил я, сдирая разбитое стекло и выдирая фотографию из рамки.

На самом обороте не было ни хрена — только дата. 15.04.2013. Зато внутри рамки оказалась сложенная записка. Я отложил фотографию, вытащил бумажку и развернул её. Строчки были выведены детским, корявым почерком. Я прищурился и тихо прочитал их вслух:

«Мне было восемь лет, и это был мой день рождения. Я очень долго его ждала. Я целую неделю уговаривала маму сходить со мной в кафе. Каждый раз, когда я начинала просить, она злилась всё сильнее, и мне доставалось ремнём. Но я всё равно просила. Мне было не столько важно кафе, сколько то, чтобы она в этот день была со мной.»

Я сам не понял, как даже не дочитав всю записку, челюсть сама сжалась, а пальцы сжали бумагу крепче. Переключив взгляд на её игрушки, я снова вернулся к записке и продолжил читать её детские строчки.

«Я знала, что мама не хочет. Я знала, что ей было бы лучше запереть меня дома и уйти пить с подружками, как обычно. Но в тот день она всё-таки повела меня. Она сердилась с самого утра, смотрела на меня так, будто я ей мешаю. В кафе она почти не разговаривала, всё время хмурилась и торопила меня. Когда мы вернулись, она ударила меня. Сказала, что зря потратила на меня своё время. Мне было больно и обидно, но я старалась не плакать. Я всё равно была рада. Потому что в тот день мама была рядом со мной. Целый день. И за это я была ей благодарна. Я всё равно её люблю.»

— Наивной дурой ты была с самого детства, — выдохнул я хрипло, скомкав эту записку в тугой комок и швырнув её через всю комнату.

Какого чёрта её мамаша с ней так обходилась? Я снова взглянул на фотографию, потом взгляд скользнул по барахлу на её простынях. Неужели эта стерва хотела сына, а получила её — и всю свою злобу выливала на ребёнка, заставляя играть не в куклы, а в эту убогую пародию на сына?

Я схватил фотографию, встал с кровати и медленно прошёл к огромному окну, за которым мерцал вечерний Манхэттен. Достав телефон из кармана, я набрал нужный номер.

— На связи, босс, — отозвался почти сразу один из моих людей.

— Слушай сюда, Хьюго. Я сейчас скину тебе фотографию. Твоя задача — найти всё, что можно выжать про женщину на ней. Имя, жива она или уже сдохла, где сейчас ошивается и по какому адресу.

— Принял, босс, — вылетело у него без запинки, и я сбросил вызов, не утруждая себя лишними словами.

Сделал чёткий снимок и отправил ему.

Раз Сильвия так любит свою стерву-мамашу, значит, та прекрасно знает, куда её дочурка смылась.

Я вышел из небоскрёба, сел в машину, завёл двигатель и проехал пару кварталов, вливаясь в поток машин. В этот промежуток времени на экране телефона, валявшегося на подлокотнике, вспыхнуло имя «Хьюго». Я включил громкую связь, не отрывая взгляда от дороги.

— Говори.

— Босс, информация есть. Женщину зовут Офелия Рауш, 43 года. Когда-то она была замужем за Престоном Раушем, но он погиб в аварии. Живёт она в Квинсе, район Риго-Парк, в одном из тех старых кирпичных трёхэтажников на 108-й улице. Конкретно — на первом этаже, квартира в конце двора, с выходом в палисадник. Адрес точный.

— Свободен, Хьюго, — коротко бросил я и сразу оборвал связь.

Я развернул тачку на почти пустом перекрёстке, сменил курс и вбил координаты в навигатор. Восемь вечера — город за окном быстро скинул глянец Манхэттена и превратился в потрёпанные фасады, редкие огни в окнах и машины, втиснутые вдоль бордюров.

───···───

Через двадцать минут я уже сворачивал на 108-ю улицу. Тот самый трёхэтажник: тёмно-красный кирпич, облупившаяся краска на рамах, узкий палисадник за ржавым забором. Я припарковался напротив, заглушил двигатель и вышел из машины.

Я прошёл через скрипучую калитку во двор. Квартира её мамаши была в самом конце. Остановился у двери и постучал.

После минуты вязкой тишины я постучал ище несколько раз. В ответ всё та же чёртова пустота. Я прижался ухом к холодной двери, и уставился в узкую щель под ней — ни шагов, ни шороха, ни бубнящего телека.

Спит что ли эта женщина, раз не открывает?

— Простите... молодой человек! — неожиданно протянул напротив меня медленный, хрипловатый голос какой-то пожилой женщины.

Я резко обернулся. На крыльце соседней квартиры, в тусклом свете приоткрытой двери, стояла старушка. Она закуталась в клетчатый плед, морщины прорезали её лицо, а глаза устало и любопытно всматривались в меня.

— Вы к Офелии? — спросила она, медленно приближаясь.

— Да, — коротко ответил я, когда старушка, шаркая тапочками, уже подошла ближе. — Её нет дома?

— Ох... — её голос дрогнул, и она потупила взгляд, нервно теребя край пледа. — Она сейчас... в больнице. В тяжёлом состоянии.

— В больнице? — я прищурился и склонил голову набок. — Что случилось?

— Два дня назад выпила, да как следует... и попала под колёса, когда переходила улицу, — старушка выдохнула со свистом, плотнее кутаясь в плед. — Я ей годами твердила — нельзя, сердце пошаливает, опасно. А она упрямая. Не слушает, пьёт эту отраву, будто воду. А теперь вот... лежит там.

Так вот от кого у Сильвии такой строптивый характер.

— Скажите адрес больницы, где миссис Рауш сейчас находится, — попросил я, и сам чуть удивился, как ледяная вежливость вылезла в моём голосе.

— Мемориальная больница на Сент-Мэри, на 72-й, — медленно и тщательно выговорила она.

Я кивнул, не говоря ни слова, и развернулся, чтобы уйти. Но её голос пронёсся за спиной, и я вынужден был замедлить шаг.

— Хотите что-то сказать? — я медленно обернулся к ней.

— Я вас впервые здесь вижу, юноша, — старушка заколебалась, и на её губах дрогнула слабая улыбка. — Позвольте спросить... кем вы приходитесь Офелии? Если собираетесь её навестить. На этой улице её, кроме меня, никто и знать-то не знает.

— Я её будущий зять, — сама эта ситуация забавляла меня до мозга костей.

— О... Боже мой! — она ахнула, прикрыв рот костлявой рукой, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. — Зять? Уже?! Офелия мне об этом и слова не сказала! Я не могу поверить... То есть вы... вы действительно будущий муж нашей малышки Сильви?

Будущий муж. Этот статус мне чертовски по душе.

— Вы не ослышались, мадам, — твёрдо заключил я. — Я будущий муж Сильвии Рауш.

— Какой же красавец... Ну надо же, как мне радостно за вас! — старушка вдруг подошла ближе, тепло улыбаясь, и её мягкие, морщинистые ладони осторожно обхватили моё лицо. Она прищурилась, разглядывая меня со всех сторон. — Я ведь помню, как Сильви ещё с четырнадцати лет твердилa мне... своей матери, что ей никто не нужен, что никаких мальчиков, никаких женихов, что замуж она никогда не выйдет. Всё сама, всё одна, такая упрямая была, характер показывала... А теперь ты посмотри только, что я вижу перед собой... Ну разве ж я могла тогда подумать, что судьба вот так повернётся?

Любила же куколка в детстве в облаках витать.

— Вы, должно быть, особенный человек, раз смогли растопить её ледяное сердце... — прошептала она, наконец отпуская моё лицо, но ладонь ещё на мгновение оставалась на моей щеке. — Я ведь так давненько её не видела... С тех пор, как ей исполнилось семнадцать, и она сбежала из этого дома. А мы — её мать и я, её бабушка... мы так и не узнали, куда она делась, где была...

И они понятия не имеют, где эта хитрая лиса шляется. Отлично, блять.

Но вот услышала бы она всё это... ох, я уже вижу её злое личико, эти румяные от бешенства щёки и взгляд, которым она готова меня сжечь.

— Из‑за матери Сильвия сбежала из дома? — выдал я, сам толком не понимая, зачем вообще лезу в их семейное дерьмо. — Миссис Рауш ненавидела свою дочку?

— У них... очень тяжёлые были отношения, — старушка медленно покачала головой и обхватила себя за плечи. — Офелия долго не могла забеременеть... Они с мужем так ждали ребёнка, особенно мальчика. Любили друг друга тогда, жили вроде бы хорошо, всё у них ладилось. А когда наконец получилось, когда пошли на УЗИ узнать пол... всё и переломилось. Когда им сказали, что будет девочка, Офелия очень много плакала. Пыталась удержать мужа, спасти семью... А Престон стал другим — кричал на неё, поднимал руку, даже когда она уже носила ребёнка под сердцем. А на пятом месяце и вовсе поставил ей выбор: либо она избавляется от девочки — и он остаётся, либо рожает — и он уходит, без всякой помощи, и алиментов.

— Офелия выбрала ребёнка, — продолжила старушка, тяжело вздохнув. — Престон ушёл в ту же неделю. А она... так и не смогла потом смотреть на дочь и не видеть в ней причину своей сломанной жизни. Винила её во всём: в уходе мужа, в своём одиночестве, в несбывшихся мечтах. Покупала ей игрушки для мальчиков, будто назло, хотя та их не любила, не тянулась к ним... Офелия ненавидит свою дочь. А Сильви... бедная моя девочка... ещё совсем крохой, лет в пять, приходила ко мне вся в слезах и шептала, что мать сказала ей: мол, лучше бы она сделала аборт, что лучше бы её вовсе не было на этом свете. И так — изо дня в день. Упрёки, побои, унижения, сравнения с другими девочками... И Сильвия возненавидела её в ответ. В пятнадцать лет она прямо сказала Офелии, что, когда та умрёт, на её похороны не придёт.

Я был прав. И подумать не мог, что у её родни настолько сдуло крышу.

— С ней ведь... всё в порядке, да, милый? — её пальцы крепко впились в рукав моего пиджака. — Моя малышка... она живёт у тебя? Она... счастлива?

— С ней всё в порядке, — уверил я, растянув губы в улыбке, чтобы она хоть как‑то купилась на эту ложь. — И да. Сильвия со мной. Счастлива как никогда.

Старушка закрыла глаза, и по её морщинистым щекам покатилась слеза.

— Вот и хорошо... — она тихо вздохнула и кивнула, отпуская мой рукав. — Береги её, пожалуйста... очень-очень береги. И... не забудь позвать меня на вашу свадьбу. Я приду самой первой, вот увидишь!

— Обязательно, — коротко кивнул я и на мгновение скользнул взглядом к своей тачке. — Мне пора, мадам.

Она похлопала меня по плечу, улыбнувшись, а я направился к машине, пока она стояла на месте и провожала меня взглядом.

Я сел за руль, захлопнув дверь, выжал сцепление, включил передачу и выкатил с этой улицы обратно в поток широких городских артерий.

Рауш явно не в курсе, что стряслось с её мамашей. А если бы знала — давно бы примчалась сюда. Я-то её знаю. Сколько бы ни ненавидела мать, вычеркнуть её она не способна.

Как и меня.

───···───

Дорога заняла чуть больше двадцати минут. Больница возникла впереди массивным, подсвеченным блоком. Я свернул на парковку, втиснулся на свободное место и заглушил мотор.

Я вылез из тачки и направился к автоматическим дверям. Они разъехались с шипением, и в нос тут же ударил этот проклятый запах антисептика, который я терпеть не могу. Дежурная медсестра за стойкой подняла на меня глаза.

— Здравствуйте, сэр. Чем могу помочь? — она отложила в сторону папку с бумагами и натянула на лицо улыбку.

— Мне нужно видеть главного врача, который ведёт Офелию Рауш, — отчеканил я, упираясь локтями в стойку и наклоняясь чуть ближе.

Она на мгновение задержала взгляд на моём лице, затем кивнула и принялась листать что-то на мониторе.

— Пациентку Рауш курирует доктор Майкл Грейвс, заведующий отделением интенсивной терапии. Его кабинет на третьем этаже. 312. Но, сэр, сейчас ночное время, приём...

Я уже оттолкнулся от стойки, не дослушав.

— Он там будет. Передайте, что его ждёт Том Каулитц. По поводу Офелии Рауш, — бросил я через плечо командным тоном.

Я двинулся к лифтам. Металлические двери с шипением разъехались, я вошёл внутрь и нажал кнопку. Когда кабина остановилась, я вышел в пустынный, ярко освещённый коридор. А этот чёртов запах антисептика бил в нос ещё сильнее.

Дверь с табличкой «312 — Д-р М. Грейвс» была приоткрыта, свет внутри горел. Я сделал последний шаг, стукнул костяшками в уже открытую дверь и вошёл, даже не дождавшись ответа.

Кабинет был тесный, завален стопками бумаг и медицинских журналов. За столом сидел мужик лет пятидесяти в белом халате, с усталым, умным лицом и глазами за очками, которые внимательно сверлили меня.

— Доктор Грейвс, я угадал? — с насмешкой протянул я, засовывая руки в карманы брюк.

— Да. А вы, полагаю, не записаны. Кто вы? — док отложил ручку.

Я закрыл за собой дверь, уселся в кресло напротив и откинулся на спинку, раскинув ноги и положив руки на подлокотники.

— Том Каулитц, — представился я, не отводя взгляда. — Родственник Офелии Рауш.

— Родственник, — повторил Грейвс сложив руки на столе. — Понимаю. Ваши документы?

— Перейдём к делу, док, — отрезал я.
— Как её состояние?

Грейвс вздохнул, снял очки и протёр переносицу.

— С миссис Рауш всё очень серьёзно. Травмы после аварии обширные, но сейчас главная проблема не в этом. У неё сильное кровоизлияние в мозг, в тех зонах, что отвечают за память и базовые функции. Мы успели провести экстренную операцию, сняли отёк, но...

— Но что? — я вскинул бровь, когда он намеренно потянул паузу.

— Но она пришла в сознание с полной ретроградной амнезией. Проще говоря, миссис Рауш не помнит почти ничего из своей прошлой жизни и сейчас практически не способна удерживать новую информацию. Воспоминания не фиксируются. Иногда всплывает только её собственное имя. В остальном... её сознание, можно сказать, чистый лист.

То есть теперь она не помнит, что у неё вообще есть дочь?

Док отвёл взгляд к монитору, а потом снова вернул его на меня.

— Мы делаем всё, что можем, чтобы держать её состояние под контролем, — пояснил он спокойно, но с тяжёлой интонацией. — Но для реального шанса на восстановление, на хоть какое-то качество жизни, ей нужно специализированное лечение. Есть клиника в Париже, «Неврологический институт Сальпетриер». Там проводят экспериментальные протоколы для таких случаев.

— И какого чёрта вы не отправили её туда сразу? — резко вставил я, подаваясь вперёд и сцепляя руки на коленях.

— Потому что мы просто не имеем права отправить её туда без вашего согласия и без финансовых гарантий, мистер Каулитц. Это не экстренная эвакуация, а плановое, к тому же экспериментальное лечение. Такие клиники не принимают пациентов «на авось». Сначала подтверждение оплаты — потом перевод. Полный курс лечения, реабилитация, проживание... сумма выходит больше полумиллиона евро. Без этого, — он развёл руками, покачав головой, — мы можем лишь поддерживать работу организма. О возвращении к прежней жизни, к памяти, речи почти не идёт. А с учётом того, как психика и тело связаны... без работы с памятью её организм может просто сдаться. Миссис Рауш рискует впасть в вегетативное состояние или того хуже.

Умереть. Отлично. Это даже может сыграть мне на руку.

Манипулировать Сильвией будет куда слаще, если жизнь её мамаши будет болтаться у меня на ниточке.

Я медленно кивнул в знак согласия.

— Организуйте перевод и всё, что для этого нужно, док. Деньги поступят на счёт клиники уже завтра. Мне плевать, сколько это стоит — для неё должно быть сделано всё возможное и невозможное. Поднимайте лучших специалистов. Я буду держать этот процесс под личным контролем.

— И ещё, — я поднялся с кресла. — Вся информация о состоянии моей будущей тёщи, каждый этап лечения — она поступает только мне. Лично. Это принципиально. Никаких других родственников, никаких звонков на сторону, никаких утечек. Единственное контактное лицо здесь — я. Мы друг друга поняли?

— Это... — Грейвс снова надел очки и хмуро посмотрел на меня, — довольно необычное условие, мистер...

— Каулитц. — закончил я за него. — И это не условие. Это требование того, кто оплачивает счёт. Без этого финансирование не начнётся. Решайте.

Док провёл ладонью по виску, опустил взгляд, явно взвешивая решение, а потом тяжело встал из-за стола.

— Я принимаю ваше требование, — подвёл он итог.

А как же иначе.

— Вот и прекрасно, — усмехнулся я, уже разворачиваясь к двери, но на полпути остановился и бросил через плечо: — Я хочу её увидеть. Прямо сейчас. В какой она палате?

— Палата 409, отделение интенсивной терапии, — ответил позади меня Грейвс. — Но, мистер Каулитц, я должен вас предупредить. Миссис Рауш сейчас не только физически слаба. Её психика... очень хрупкая. Она может не узнать вас, может испугаться. Лучше дать ей время.

— Время — это как раз то, что я покупаю, док, — парировал я, уже толкая дверь.
— 409. Спасибо.

Я вышел в коридор и двинулся к лифтам. Какая же честь — наконец увидеть эту стерво-мамашу лично. Усмехнулся себе под нос, и через пару минут уже стоял у её палаты. За стеклянной стеной, за полупрозрачной шторой, виднелась неподвижная фигура на кровати, опутанная проводами и трубками. Я отодвинул штору и вошёл внутрь. Воздух был пропитан стерильностью и горечью лекарств. Она лежала с закрытыми глазами.

Я подошёл к кровати и осмотрел её. Вот она — причина всех бед. И теперь _ ключ ко всем моим будущим играм. Медленно протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев её неподвижной кисти, лежащей на одеяле. А кожа у неё то чертовски холодная.

— Офелия, — тихо и с ядовитой ласковостью протянул я. — Рад познакомиться. Я ваш новый ангел-хранитель. Или демон. Всё зависит от того, как будет себя вести ваша дочка.

Она не шевельнулась, но веки задрожали и медленно приоткрылись. Глаза мутные, ни на что не фокусируются. Скользнули по потолку, стенам и наконец упёрлись в меня. И ни страха, ни вопросов, ни хоть какого-то любопытства — ничего я у неё не вызвал. Просто пустой, стеклянный взгляд. Но смотрела так пристально, будто её пробитый мозг на уровне инстинкта пытался запомнить моё лицо.

А Сильвия то вся в неё. Гены папаши даже не пытались.

— Спокойной ночи, Офелия, — бросил я напоследок и вышел из палаты.

Как же больно моей куколке будет, когда она поймёт, что родная мать не узнает её вовсе.

Я только вышел из больницы в ночную прохладу и направился к своей припаркованной ласточке как телефон в кармане завибрировал. Достал его на ходу и хмыкнул увидев имя на экране. Винсент. Грёбаный надоедливый клоп.

— Чего? — буркнул я, вскидывая трубку к уху, одновременно вваливаясь в тачку и с силой хлопая дверью. — Сделал то, что я велел?

— Ты правда думаешь, что мне охота сдохнуть от твоих рук? — фыркнул Винс в трубку. — И отдельное спасибо за Сайруса. Твой пёс едва мне руку не вывернул, когда закончил возиться с трупом.

Я завёл двигатель, и рёв заглушил его слова на секунду.

— Радуйся, что он вообще не вцепился тебе в глотку, — хмыкнул я, выворачивая руль и вылетая с парковки, вдавливая газ в пол, чтобы проскочить на жёлтый. — И чёрт тебя дёрнул мне звонить, а?

— Мы ещё не закрыли тему твоего завтрашнего ринга, — бросил он так, что у меня аж челюсть свело. — Деньги уже на кону. Ты не передумал?

— Какие нахуй передумал, кретин?! — сжимая телефон в кулаке, я резко дёрнул руль и влетел на шоссе, встраиваясь в плотный поток машин. — Завтра я наконец вычислю и найду того гандона, который посмел утащить мою Сильвию. И я его прикончу. А ты мне всё ещё про сраный ринг в уши льёшь?

— Да ты с таким раскладом сам себе репутацию в гроб загонишь! — не затыкался этот придурок. — Ты вообще понимаешь, против кого тебя выставляют? Это не какой‑то мусор, это боец твоего уровня, братан!

— Салливан, захлопни свою пасть на пару грёбаных секунд, — оборвал я его, подкатывая к перекрёстку.

Взгляд сам собой зацепился за боковое зеркало заднего вида. На красный я остановился как раз вовремя. И там, метрах в пятнадцати позади, отчётливо маячили два чёрных внедорожника. Ничего примечательного — если бы не одна деталь. На решётке радиатора одного из них блеснул почти незаметный с первого взгляда логотип: стилизованная серебряная голова дракона, обвивающая катану.

Я криво ухмыльнулся, лениво отбивая пальцами по рулю и не сводя глаз с зеркала. Любопытно. Эту клановую эмблему я вижу впервые.

— Том? Ты слушаешь? Соглашайся! — пилил Винс в трубку.

— Салливан, — обрубил я его лепет. — Бой, контракты и вся эта херня подождут. Сначала я разберусь с парой крыс, которые решили повиснуть у меня на хвосте.

— Что? Какие крысы? О чём ты...

— Перезвоню. — отрезал я и швырнул телефон на соседнее сиденье.

Пора выяснить, какого чёрта им здесь понадобилось. И напомнить, что в этом городе охочусь только я.

Светофор переключился на зелёный. Я тронулся плавно, намеренно не прибавляя скорости. В боковом зеркале два внедорожника синхронно двинулись следом.

Моя ухмылка стала шире. Молодцы, засранцы.

Первые сто метров я ехал спокойно, не ускоряясь, позволяя им подползти поближе. А потом, на прямой, вдавил педаль в пол. Двигатель завыл, и тачка рванула вперёд. В зеркале их фары вспыхнули ярче, сливаясь с дорожным потоком, приближаясь ко мне.

Мы вылетели на широкую, почти пустую трассу вдоль промзоны. Они не отставали, цепляясь к заднему бамперу моей тачки, как грёбаные клещи. Один из внедорожников встал мне вровень с левым бортом. Окно с их стороны опустилось, и из него, ухватившись одной рукой за крышу, высунулся азиат в чёрных очках и тёмном спортивном костюме. В свободной руке у него уже сверкал короткий автомат. Его дружок за рулём рванул, пытаясь выровнять машину для выстрела.

Я резко дёрнул руль вправо, тачку повело, и очередь из автомата прошла буквально в паре сантиметров от крыши, с визгом разнеся дорожное ограждение.

Блять, сердце лупило как бешеное от этого яростного кайфа. Левой рукой я выдрал пистолет из‑за пояса и, не отрывая взгляда от дороги, высунул руку в своё открытое окно. Не целясь, так, наугад, я выдал три выстрела в сторону чёрного силуэта. Один из них попал в цель.

Одааа, детка.

Азиат в очках захрипел и дёрнулся, рука разжалась, автомат с кувырком вылетел под колёса его же машины, а его тело, лишившись опоры, снесло встречным потоком воздуха и грузно выкинуло на асфальт, где оно перекувыркнулось несколько раз и застыло.

Водитель, ошалевший, на мгновение потерял контроль. Его тачка завиляла, и я, подведя свою вплотную к его переднему колесу, снова бахнул — прямо через лобовое. Стекло превратилось в паутину, а голова водителя резко откинулась назад. Машина сорвалась с курса, колесом в бордюр, перевернулась на бок и с грохотом заскользила по асфальту, высекая снопы искр.

Минус одна.

За мной уже неслась вторая тачка. Я снова дал газу, уворачиваясь от её жалких попыток протаранить мне бампер. Впереди замаячил вход в промзону — лабиринт складов и наваленных контейнеров. Идеальное место. Я рванул туда, нырнул между рядами синих и ржавых ящиков в три этажа высотой. В зеркале фары машины на секунду ослепили меня, а потом исчезли. Тот шакал отстал, запутавшись в поворотах.

Я проехал глубже, к дальнему ряду, где тьма почти проглотила всё вокруг. Резко вжал тормоз у высокого синего контейнера, заглушил движок и выскользнул наружу. От своей ласточки ушёл подальше, прислонив спину к холодной, шершавой стене белого контейнера.

Грудная клетка вздымалась и опускалась от тяжёлого дыхания. Я откинул голову назад, упёршись затылком в холодный металл, и уставился в тёмное небо с редкими звёздами. Адреналин всё ещё бешено бурлил в жилах. Минут пять стоял в тишине, прислушиваясь к каждому шороху, но ни хрена.

Этот второй, небось, сдулся, решил не лезть в лабиринт один?

Я закинул пистолет обратно за пояс и достал из кармана смятую пачку сигарет. Вскрыл её, вытащил одну, зажал в зубах и уже тянулся за зажигалкой в другой карман, когда вдруг послышался глухой, раздражённый мужской голос. Чёрт, это точно был второй тупоголовый. Я замер, сигарета так и осталась несожжённой между губ. Его осторожные шаги приближались, петляя между контейнерами. И я уловил обрывки его бормотания по телефону на ломаном английском:

— ...я правду говорю, он будто испарился. Машина Каулитца стоит неподалёку, а его самого я не вижу. Дайдзи и Наото мертвы. Приказ нужен...

Так вот, значит, их ещё и наняли меня убрать.

Через минуту этот недоумок, увлечённый своим разговором, вышел из-за угла и прошёл буквально в двух шагах от меня — спиной прямо ко мне, прижимая телефон к уху и слегка сутулясь. Он тараторил что-то на японском, видимо, отчитывался, и даже не подозревал, что я стою в тени, в полуметре от его спины.

Я ухмыльнулся вокруг сигареты. Идея была чересчур хороша, чтобы её упускать. Медленно, максимально тихо вытащил ещё одну, протянул руку и просунул её прямо рядом с его плечом, прямо в поле зрения.

— Сигарету? — протянул я с густой насмешкой.

Этот лысый, на автомате, принял её сразу, даже не оборачиваясь, его пальцы рефлекторно сомкнулись вокруг фильтра.

— От души, братан, — пробормотал он в телефон, явно отвлечённо, и тут же замер, поднося сигарету к рту.

Наконец его тупой мозг уловил мой голос.

Он резко дернулся, начал оборачиваться, а лицо исказила дикая гримаса ужаса и ярости.

— Твою же ма...

Лысый не успел договорить. Я рванулся вперёд и коротким, резким ударом влепил ему кулаком прямо в висок. Голова с глухим металлическим лязгом впечаталась в стенку контейнера, и он рухнул на асфальт как мешок с дерьмом, выронив телефон. Из динамика, валяющегося на земле, надрывно орал встревоженный мужской голос, выкрикивая его имя. Я наклонился, поднял аппарат и поднёс к уху.

— Алло, — отозвался я спокойно. — Ваш курьер временно недоступен. Передайте своему боссу: если хочет поговорить — пусть звонит лично. А за мной больше не шлёт своих щенков. Они только пачкают асфальт.

Каблуком туфли я раздавил телефон, забрал у уже бездыханного тела ствол и документы и только после этого, наконец, прикурил ту самую сигарету, неспешно направляясь обратно к своей тачке.

Нужно выяснить, какая тварь и за что так усердно пытается меня прикончить.