ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ
Обеденный зал клиники встретил меня звенящей, почти музейной тишиной. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь панорамные окна, ложились на идеально белые скатерти длинными, холодными полосами. Здесь всё было пропитано навязчивой роскошью: от тяжелого серебра приборов до едва уловимого запаха свежего кофе и дорогих дезинфицирующих средств. Я чувствовала себя здесь чужой, словно незваный гость на чужом празднике жизни, хотя этот «праздник» больше напоминал зал ожидания перед чем-то неизбежным.
Лина уже сидела за небольшим круглым столиком у самого окна. Она выглядела необычайно хрупкой в своем светло-бежевом кашемировом костюме, её короткие волосы были тщательно уложены, но в глазах застыла та самая мутная пелена, которую не скроешь никаким макияжем. Я подошла и молча села напротив.
— Приятного аппетита, если это вообще возможно в таких условиях, — Лина горько усмехнулась, пододвигая к себе тарелку с нарезанными фруктами.
Мы начали разговор осторожно, прощупывая почву. Оказалось, что судьба Лины была до боли похожа на мою, только в другой обертке. Она была спутницей Андрея Кокошки — человека, чье имя гремело в финансовых новостях так же часто, как имя Григория. Андрей, по её словам, был мастером психологического измора. Он не бил её, нет. Он просто медленно стирал её личность, заменяя её желания своими, пока в один прекрасный день она не обнаружила себя стоящей на краю балкона и не понимающей, чья это нога занесена над бездной. Теперь она была здесь — «на реставрации», как она сама это называла. Кокошка иногда приезжал к ней, превращая эти визиты в изощренные допросы, и Лина предупредила меня, чтобы я была аккуратнее: такие люди не умеют навещать, они умеют только проверять сохранность имущества.
— Слушай, — я помедлила, чувствуя, как внутри ворочается холодный ком любопытства и страха. — А ты... ты знаешь Григория Ляхова?
Лина замерла. Вилка в её руке на мгновение дрогнула. Она подняла на меня взгляд, и в нём вспыхнуло что-то среднее между узнаванием и глубоким сочувствием.
— Гриша... — она произнесла это имя так, словно пробовала на вкус старое, хорошо знакомое вино. — О, я его знаю. Мы пересекались на закрытых вечеринках в Лондоне и Монако. Несколько раз... — она сделала паузу, глядя куда-то сквозь меня, — он приглашал меня в приватные комнаты. Знаешь, те самые зоны, где свет приглушен, а звук внешнего мира исчезает.
Она подалась вперед, и её голос стал ниже, приобретая интимную, почти осязаемую густоту.
— Он просто великолепен в сексе, Ира. Не вздумай себе врать на этот счет. В постели он — абсолютный хищник, который при этом чувствует тебя на каком-то молекулярном уровне. Он не просто берет тело, он выстраивает целую архитектуру удовольствия. У нас были такие ночи, после которых я не могла вспомнить собственное имя. Он может быть пугающе властным, заставляя тебя подчиняться каждому его жесту, каждому движению брови, но при этом он делает это так, что ты сама умоляешь об этом подчинении. Его руки... они всегда холодные, но когда он касается тебя, кожа начинает гореть. Он знает, где нажать, где потянуть, как довести тебя до края и удерживать там вечность, прежде чем позволить сорваться. Это был чистый наркотик. Классные ночи, Ира, лучшие в плане физиологии.
Я слушала её, и каждое слово вонзалось в меня каленой иглой. Я представляла его с ней. Его руки на её талии, его губы на её шее. Та же интенсивность, та же животная страсть, которую я считала нашей особенной связью, оказалась просто его... стилем. Отработанным навыком.
— Но дальше этого у нас никогда не заходило, — Лина откинулась на спинку стула, и морок исчез. — Для Гриши секс — это просто способ сбросить напряжение или подтвердить свой статус хозяина положения. Он никогда не впускал меня в голову. И, судя по тому, что ты здесь, тебя он впустил слишком глубоко, раз испугался последствий.
Завтрак подошел к концу. Мы обменялись понимающими взглядами, и я, попрощавшись, направилась к себе. Коридоры клиники казались бесконечными лабиринтами из стекла и белого пластика. Закрыв за собой дверь палаты, я прислонилась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в руках. Пройдя чуть дальше в комнату, я замерла у стола.
Там стоял новый букет. Пышные, вызывающе алые пионы, чьи лепестки казались сделанными из нежнейшего шелка. Я обошла стол кругом, заглянула под вазу, перебрала стебли — ничего. Ни записки, ни карточки, ни единого знака. Пустота. И это отсутствие информации было более пугающим, чем любое послание. Я оставила цветы на столе, не решаясь даже вдохнуть их аромат, который казался мне ядовитым.
Вчерашний визит Волкова всплыл в памяти. Он говорил о «терапии творчеством». Рисование, пение, инструменты... танцы. Доктор утверждал, что это поможет «канализировать энергию». Я решила, что физическая нагрузка — это именно то, что мне нужно. Мне нужно было выгнать из головы образ Григория в той приватной комнате с Линой. Мне нужно было вымотать свое тело до такой степени, чтобы мысли просто задохнулись от нехватки кислорода.
Занятие по танцам было назначено на 15:00. У меня оставалось время, и первым делом я отправилась в душ. Стоя под тяжелыми, обжигающими струями воды, я пыталась смыть с себя это липкое чувство унижения. Вода стекала по лицу, попадала в рот, и я размышляла о том, что Лина сказала про клинику. К какому типу она относится? Открытая, где я — пациент с правом голоса, или закрытая, где я — заключенная в шелковых простынях? Я ведь не знала о ней ничего, кроме того, что здесь «красиво». Нужно было не забыть спросить об этом у Волкова или хотя бы у медсестры, когда она придет с очередной капельницей.
Выйдя из душа, я тщательно вытерлась и подошла к зеркалу. Из зазеркалья на меня смотрела незнакомка. Кожа казалась почти прозрачной, сквозь неё просвечивали голубоватые жилки. Глаза стали огромными, занимая половину лица, и в них поселилась какая-то новая, холодная решимость. Я видела свои плечи, которые стали острее, и это проклятое платиновое украшение на шее, которое теперь казалось мне клеймом на шкуре породистой лошади. Я расчесала влажные волосы, глядя, как они послушно ложатся на спину. В этом отражении не было жизни — только безупречная форма, которую кто-то очень богатый решил сохранить для себя.
Переодевшись в черные облегающие легинсы и свободную футболку, я вышла из комнаты. На посту администратора сидела та самая женщина с лицом, лишенным морщин и эмоций.
— Добрый день, — я постаралась, чтобы мой голос не дрожал. — Подскажите, где проходят занятия по танцам? Я записана на три часа.
Администратор подняла на меня взгляд, и на секунду мне показалось, что она оценивает стоимость моего наряда.
— Здравствуйте, Ирина. Да, конечно. Зал для хореографии находится в левом крыле, на втором этаже. Пройдите до конца коридора и поверните направо за зимним садом. Преподаватель уже ждет вас.
— Спасибо, — я кивнула и уже развернулась, чтобы уйти, но остановилась. — И еще один вопрос. Клиника Волкова... каков её статус? Я имею в виду режим посещений и выхода в парк. Это открытое учреждение?
Женщина вежливо улыбнулась, и эта улыбка была похожа на застывшую маску.
— У нас индивидуальный подход, Ирина. Для пациентов вашего уровня предусмотрен свободный режим перемещения по территории... в сопровождении или под наблюдением, если того требует протокол вашего опекуна. Что касается выхода за периметр — это в целом запрещено, до момента вашей выписки.
«Под наблюдением». «Протокол опекуна». Слова, которые пахли тюрьмой, несмотря на аромат пионов в моей комнате. Я ничего не ответила и быстро пошла в указанном направлении.
В детстве танцы были моей единственной настоящей любовью. Когда я танцевала, я переставала быть «дочкой», «ученицей», «красивой девочкой». Я становилась чистым движением, стихией, которую невозможно было запереть в клетке. Сейчас, идя по коридору в сторону танцевального зала, я чувствовала, как внутри просыпается та самая маленькая Ира. Это была моя личная терапия. Мой единственный способ заявить этому месту и Григорию, что моё тело всё еще подчиняется только мне, каким бы великолепным он ни был в своих приватных комнатах. Я открыла тяжелую дверь зала, и запах канифоли и паркета ударил мне в нос, обещая временное забвение в ритме, который невозможно купить.
Тяжелая дубовая дверь залы номер четыре захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным щелчком. Звук отрезал меня от стерильного, пахнущего лавандой и скрытой угрозой коридора клиники. Я остановилась на самом пороге, и первое, что заставило меня затаить дыхание — это абсолютная, звенящая пустота огромного пространства.
Пол из светлого, идеально отполированного клена казался зеркальной гладью замерзшего озера. Стены были полностью облицованы огромными зеркальными панелями. Куда бы я ни посмотрела, я видела сотни своих отражений: бледная девушка в черных легинсах, с туго стянутыми в узел волосами и этим проклятым, тускло поблескивающим платиновым обручем на шее. Я выглядела как собственная тень, затерянная в лабиринте бесконечных двойников.
В дальнем углу зала, у огромного панорамного окна, выходящего на заснеженный глухой парк, стояла женщина. Она была одета в строгое черное трико. Её прямая, словно стальной стержень, спина и безупречная посадка головы выдавали в ней бывшую балерину. Седеющие волосы были собраны в идеальный, гладкий пучок на затылке. Когда мои шаги, обутые в мягкие чешки, тихо зашуршали по паркету, она медленно повернулась. Её лицо, испещренное тонкими, благородными морщинами, оставалось непроницаемым, но взгляд острых, темных глаз мгновенно скользнул по моей фигуре, задержавшись на платиновом украшении.
— Ирина? — её голос прозвучал низко, с легкой хрипотцой, раскатываясь эхом по пустому залу. — Меня зовут Майя Михайловна. Доктор Волков предупредил меня о вашем визите.
— Да, здравствуйте, — я с трудом выдавила из себя приветствие, чувствуя, как пересохло в горле. — Я... я пришла на танцы. Волков сказал, что это может помочь.
Майя Михайловна сделала несколько шагов навстречу, её движения были пугающе бесшумными и грациозными. Она остановилась в двух метрах от меня, скрестив руки на груди.
— Волков — психиатр, Ирина. Он лечит химией и изоляцией. А я работаю с тем, что эта химия пытается заглушить — с телом. Тело не умеет лгать. Ты можешь улыбаться врачам, можешь покорно пить их таблетки, но твои плечи, твои зажатые лопатки и этот испуганный, застывший взгляд говорят о том, что внутри тебя идет война. Зачем ты здесь на самом деле?
Вопрос был прямым, как удар наотмашь. Я опустила глаза, разглядывая узоры на деревянном полу. В голове тут же вспыхнули утренние слова Лины. «Он великолепен в сексе, Ира... Он знает, где нажать, где потянуть, как довести тебя до края». Этот образ Григория, ласкающего другую женщину в полумраке приватной комнаты, жег меня изнутри, превращая кровь в жидкий яд.
— Я хочу забыться, — тихо ответила я, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Хочу, чтобы мысли перестали выжигать мне мозг. Хочу вернуть контроль хотя бы над собственными ногами.
Майя Михайловна внимательно посмотрела на меня, и на её губах появилась едва заметная, горькая усмешка.
— Танец никогда не помогает забыться, девочка. Он делает ровно противоположное — он сдирает кожу с твоих воспоминаний. Он заставляет тебя встретиться лицом к лицу со всем, от чего ты бежишь. Если ты готова к этой боли — иди к станку.
Мы начали с разминки у деревянного станка, тянущегося вдоль одной из зеркальных стен. Каждый наклон, каждое растяжение отзывалось в моем нетренированном, истощенном теле тупой, ноющей болью. Майя Михайловна была безжалостна. Она подходила, ледяными пальцами корректировала положение моей поясницы, резко разворачивала мои плечи, заставляя мышцы выть от напряжения.
— Дыши, Ирина! — прикрикивала она, вышагивая сзади, как надсмотрщик. — Ты задерживаешь дыхание, словно пытаешься спрятаться. Выдыхай свой страх! Выдыхай своего хозяина, кто бы он ни был!
При упоминании «хозяина» внутри меня что-то оборвалось. Перед глазами поплыли картинки: Григорий, оставляющий записку на кровати... Григорий, который даже не попрощался... Григорий, который запер меня здесь руками Анара и Волкова. Я делала plié, чувствуя, как дрожат колени, а в сознании набатом стучали слова Лины о его «классных ночах».
«Он играет телом женщины, как дорогом инструментом... Для него люди — шахматные фигуры». Я почувствовала, как к горлу подступает удушливая волна ревности и обиды. Я ведь верила, что между нами было что-то настоящее. Что эта его дикая, удушающая страсть — только моя. А оказалось, что я просто проиграла в его игру, заняв место на той же полке, где когда-то стояли Лина и десятки других.
— Достаточно, — резко скомандовала Майя Михайловна, прерывая мой внутренний ад. — Станок окончен. Теперь иди в центр зала.
Я послушно перешла на середину кленового поля. Ноги гудели, сердце колотилось где-то в районе ключиц, ударяясь о платиновый обруч. На лбу выступили мелкие капли пота.
Майя Михайловна подошла к музыкальному центру, стоявшему на тумбе, и нажала кнопку. Из динамиков, скрытых в потолке, полились первые звуки. Это не была классическая музыка. Это была тяжелая, тягучая, неоклассическая мелодия фортепиано, переплетенная с надрывным, плачущим звуком виолончели. Музыка заполняла пространство, проникая под кожу, заставляя виски пульсировать в такт.
— Я не буду учить тебя движениям, — сказала хореограф, отходя к стене и растворяясь среди отражений. — Закрой глаза. Почувствуй, где в твоем теле живет твоя самая большая боль. В груди? В горле? В животе? Найди её и позволь ей управлять твоими руками. Двигайся, Ирина. Двигайся, пока не упадешь.
Я закрыла глаза. Темнота позади век тут же расцвела алыми пионами, которые стояли в моей палате — букетом без записки. Его молчаливым присутствием. Его невидимым взором.
Виолончель сделала резкий, рвущий пассаж, и мое тело само дернулось вперед. Я сделала широкий шаг, взмахнула руками, словно пытаясь разорвать невидимую паутину, опутавшую меня. Второе движение было более резким, угловатым. Я кружилась по залу, и мои отражения в зеркалах кружились вместе со мной, создавая иллюзию безумного хоровода призраков.
Каждый шаг, каждый прыжок был ударом по образу Григория Ляхова.
Удар за его ледяные глаза.
Удар за его приватные комнаты.
Удар за его записку, написанную острым почерком.
Удар за то, что он сделал меня вещью.
Я танцевала некрасиво, изломанно, конвульсивно. Это не был балет, это был танец раненого зверя, пытающегося содрать с себя капкан. Футболка промокла от пота и липла к спине, дыхание срывалось на хриплые, прерывистые вздохи. Я открыла глаза и посмотрела на свое отражение в движении — мои волосы выбились из узла и разметались по лицу, глаза горели лихорадочным, безумным блеском. Платиновое украшение на шее казалось раскаленным, оно душило меня, мешая сделать полноценный вдох.
Я ускоряла темп, подчиняясь нарастающему ритму музыки. Фортепиано гремело, виолончель срывалась на крик. Я бросала свое тело из стороны в сторону, падал на колени, поднималась, скользила по паркету, сдирая кожу на ладонях. Мне казалось, что если я остановлюсь, то мысли о том, как Григорий ласкает Лину, просто разорвут мне сердце. Я хотела перетанцевать эту боль, выплеснуть её на этот безупречный пол, оставить её здесь, в этой четвертой зале.
В самый пик музыкального безумия я сделала высокий, отчаянный прыжок, но уставшие ноги не выдержали нагрузки. Лодыжка подвернулась, и я с тяжелым стуком рухнула на паркет, проехавшись бедром по гладкой поверхности.
Музыка резко оборвалась. В зале снова повисла мертвая, оглушительная тишина, нарушаемая только моим свистящим, судорожным дыханием.
Я лежала на боку, свернувшись калачиком на холодном дереве пола, уткнувшись лицом в согнутые локти. Слезы, которые я так долго сдерживала, наконец прорвались наружу. Они текли по моим горячим щекам, смешиваясь с потом, и капали на паркет, оставляя маленькие темные круги. Тело била мелкая дрожь от усталости и эмоционального истощения.
Шуршание шагов возвестило о приближении Майи Михайловны. Она не бросилась ко мне с утешениями, не пыталась поднять. Она просто опустилась рядом на колени, протягивая мне небольшое махровое полотенце и пластиковую бутылку с ледяной водой.
— Держи, — тихо сказала она, и в её голосе впервые прозвучала тень человеческого тепла. — Вытри лицо и попей. Ты хорошо поработала. Из тебя вышла часть этой грязи.
Я со стоном села, принимая воду. Сделав несколько жадных глотков, которые обожгли горло холодом, я прижала полотенце к лицу, пытаясь остановиться. Но внутри всё еще продолжало бушевать пламя.
— Майя Михайловна... — мой голос дрожал и срывался. — Скажите мне... Вы ведь давно здесь работаете? Вы всё знаете про это место.
Женщина аккуратно присела на пол, вытянув свои длинные, тренированные ноги, и посмотрела на меня в упор.
— Достаточно давно, Ирина. Я видела здесь много таких девочек, как ты. Красивых, дорогих, со сломанными крыльями и богатыми покровителями за спиной. Что именно ты хочешь узнать?
Я опустила полотенце и перевела взгляд на зеркало, где мы обе отражались — старая, мудрая птица и молодой, потрепанный птенец.
— Эта клиника... какая она? Открытая или закрытая? — я озвучила вопрос, который мучил меня весь день. — Администратор на ресепшене сказала, что все мои перемещения зависят от протокола моего... опекуна. От Григория. Я могу уйти отсюда, если просто соберу вещи и вызову такси?
Майя Михайловна долго молчала. Её взгляд переместился на заснеженный парк за окном, где за высокими деревьями угадывался серый силуэт бетонного забора с камерами наблюдения. Она глубоко вздохнула, и этот вздох пахнул на меня такой безысходностью, что у меня похолодели пальцы.
— Ирочка, — тихо произнесла она, поворачиваясь ко мне. — Ты взрослая девочка, судя по твоим глазам, а значит, должна понимать устройство этого мира. Для обычных людей эта клиника — недосягаемый рай. Для тех, кто платит за эти палаты — это открытое учреждение, где их близкие получают "лучший уход". Но для тебя... для тебя это абсолютно закрытая зона. Самая надежная тюрьма в мире — та, из которой ты сама не захочешь бежать, потому что тебе внушат, что ты больна.
Она сделала паузу, позволяя своим словам глубже проникнуть в мое сознание.
— Твой Григорий оформил опекунство. Это значит, что юридически тебя не существует. Ты не можешь вызвать такси, потому что твои счета заблокированы или контролируются им. Ты не можешь выйти за ворота, потому что охрана подчиняется приказам Волкова, а Волков подчиняется чековой книжке Ляхова. Ты здесь до тех пор, пока он не решит, что твоя терапия окончена. Пока ты не станешь... послушной. Такой, какой он хочет тебя видеть.
Слова хореографа окончательно уничтожили те крупицы надежды, которые я пыталась взрастить внутри себя во время душа. Лина была права. Это золотая клетка, и реставрация здесь означает лишь одно — подгонку под стандарты хозяина.
— Значит, я узница, — констатировала я, глядя на свое отражение. На платиновый обруч, который теперь казался мне настоящим затягивающимся капканом.
— Ты узница до тех пор, пока принимаешь их правила игры, — Майя Михайловна поднялась на ноги, плавно и легко, словно в ней не было веса. — Но тело твое, Ирина. Они могут запереть тебя в этих стенах, могут пичкать таблетками, но они не могут контролировать то, как ты двигаешься. Твой танец — это единственное, что у тебя осталось свободного. Завтра в это же время. Не опаздывай.
Она развернулась и пошла к выходу из зала, оставляя меня одну посреди этого зеркального великолепия. Я сидела на полу, обняв колени, и смотрела на капли своего пота и слез на кленовом паркете. Время близилось к вечеру, за окном начинало темнеть, окрашивая зал в зловещие синие тона. Я знала, что вернусь в свою вип-палату, где меня ждут новые пионы без записки, плазменный телевизор и пустой сотовый телефон на столе. Завтра будет новый день. Совершенно другой день. Без Григория, в тишине и спокойствии, которые теперь казались мне самыми страшными вещами на свете.
-
тгк: ogbudaxea