наследие пепла и стали || og buda

Каждый шаг по бесконечному коридору клиники давался с трудом. Лодыжка, подвернутая во время безумного, отчаянного танца в четвертой зале, теперь пульсировала тупой, горячей болью. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным выжженным полем, которое образовалось внутри меня после слов Майи Михайловны.

«Самая надежная тюрьма в мире — та, из которой ты сама не захочешь бежать, потому что тебе внушат, что ты больна».

Я прислонилась плечом к стерильно-белой стене, перевела дыхание и едва заметно коснулась пальцами прохладного металла на шее. Платиновый обруч. Клеймо. Подарок человека, который запер меня в этой реставрационной лаборатории, пока сам вершил суды и расправы в своем темном, невидимом городе.

Дверь триста второй палаты закрылась за мной с привычным мягким щелчком. Комната уже погрузилась в синие, вечерние сумерки. За огромным панорамным окном метель набирала силу: косые полосы снега скреблись о бронированное стекло, словно дикие звери, пытающиеся прорваться внутрь и разорвать эту искусственную тишину.

На полированном столе из красного дерева всё так же стоял букет. Алые пионы в полумраке казались сгустками запекшейся крови. Их тяжелый, удушливый, сладостно-ядовитый аромат заполнил всё пространство. Я подошла ближе, преодолевая дрожь в ногах, и вгляделась в тугие бутоны. Ни записки. Ни единого слова.

— Зачем ты это делаешь, Гриша? — тихо спросила я в пустую комнату, и мой голос потонул в тяжелых драпировках штор. — Зачем ты присылаешь мне эти призраки внимания, если сам даже не находишь времени попрощаться?

Я опустилась на край зеркального туалетного столика и посмотрела на свое отражение. Бледная, взмыленная после танца, с разбросанными по плечам влажными прядями, я смотрела на себя глазами человека, у которого забрали всё — имя, волю, право на выбор.

В этот момент в дверь постучали. В комнату вошла медсестра — та самая, с лицом, похожим на восковую маску. В руках она держала серебряный поднос с прозрачным стаканом воды и двумя маленькими голубыми капсулами.

— Ирина, время вечернего приема препаратов, — пролепетала она ровным, лишенным каких-либо оттенков голосом. — Доктор Волков настоятельно рекомендовал вам отдохнуть после хореографии.

— Скажите, — я повернулась к ней, не сводя взгляда с её равнодушных глаз, — а если я откажусь пить эти таблетки? Что произойдет? Меня свяжут? Или придет доктор Волков и снова напичкает меня лекциями о «канализации энергии»?

Медсестра даже не моргнула. На её губах на мгновение возникла вежливая, отрепетированная улыбка.

— В нашем учреждении никто никого не принуждает, Ирина. Но отказ от протокола лечения будет немедленно внесен в карту и передан вашему опекуну. Господину Ляхову. Вы ведь не хотите расстраивать Григория Алексеевича?

Опять это имя. Оно висело над клиникой, как грозовая туча.

— Оставьте на столе, — выдохнула я, отворачиваясь к окну. — Я выпью позже.

— Как прикажете. Приятного вечера.

Конечно. «Приятного вечера» в золотой клетке. Едва дверь закрылась, я смахнула эти голубые капсулы в глубокий вазон с пионами, утопив их в лепестках. Пить химию, которая окончательно превратит мой мозг в кисель, я не собиралась. Мне нужна была трезвая голова. Пусть даже эта трезвость причиняла невыносимую муку.

Я приняла горячий душ, смывая пот и усталость после тренировки, переоделась в шелковый черный халат и забралась с ногами на широкую кровать. Время тянулось с пугающей медленностью. На электронных настенных часах цифры сменялись белесым мерцанием: 23:40... 00:15... 01:30...

За окном вопила метель. Мысли крутились вокруг Лины, её рассказа о приватных комнатах Монако, о холодных руках Григория, умеющих доводить до безумия. Я закрывала глаза и физически ощущала, как внутри закипает дикая, отравляющая ревность. Я ненавидела его за то, что он сделал меня зависимой от его прикосновений, и еще больше ненавидела за то, что эти же прикосновения, оказывается, были просто его отработанной техникой.

На часах было 02:14, когда мир вокруг меня окончательно погрузился во тьму.
-
Это произошло мгновенно. Разом, с коротким сухощавым треском, погасли все приборы. Светящийся циферблат часов на стене тускло моргнул и растворился. Плазменный телевизор звякнул, отключаясь. Климатическая система, тихо гудевшая под потолком, смолкла. Палату накрыла непроглядная, липкая, гробовая тишина.

Я замерла на кровати, перестала дышать. Сердце сделало болезненный кульбит и заколотилось где-то в самом горле.

Через три секунды над дверью с щелчком сработали блоки аварийного питания. Но они не дали привычного белого света. Палату залило зловещим, пульсирующим, кроваво-красным сиянием. Багровые всполохи заскользили по стенам, по белым простыням, по лепесткам пионов, превращая спальню в декорацию к адскому спектаклю.

А затем из коридора донеслись звуки, от которых кровь в моих жилах превратилась в лед.

Глухие, короткие хлопки. Один, второй, третий. Похожие на удары тяжелой подушкой по деревянному столу, но я знала, что это такое — выстрелы с глушителем. За ними последовал торопливый топот тяжелых берцев, металлический скрежет и чье-то короткое, захлебывающееся стонание, тут же оборвавшееся.

Электронный замок моей двери, потеряв центральное питание, издал унылый писк и щелкнул, сняв блокировку.

Ужас, ледяной и парализующий, сжал мое горло. Я сползла с кровати на пол, игнорируя вспыхнувшую боль в подвернутой лодыжке, и поползла к дубовому шкафу, пыталась сжаться в комок между деревом и стеной, раствориться в багровых тенях.

Шаги за дверью не принадлежали охране Ляхова. Они не прятались, они шли хозяйской, неторопливой походкой победителей.

Дверь моей палаты распахнулась без стука.

В комнату вошли двое мужчин в серой тактической экипировке без опознавательных знаков, с бесшумными автоматами на груди. Они бегло осмотрели помещение, расталкивая носками тяжелых ботинок мебель.

— Чисто, — буркнул один наемник. — Только девка у шкафа.

— Отлично, — отозвался из коридора бархатный, надменный и пугающе спокойный голос. — Оставьте нас. И проверьте, чтобы люди Ляхова на нижнем ярусе не очухались раньше времени.

Наемники сделали шаг назад, и на пороге триста второй палаты вырос человек, чье имя Лина произносила с тихим, животным трепетом.

Андрей Кокошка.

Он выглядел совершенно не так, как наемники. На нем было идеальное двубортное пальто графитового цвета, безупречно отутюженные брюки и дорогие кожаные туфли, на которых еще не успел растаять снег. В нем не было ничего от ревущей силы Григория. Кокошка казался элегантным, безупречным и абсолютно мертвым внутри. Его лицо с мелкими, правильными чертами напоминало маску, а светлые, почти прозрачные глаза смотрели на мир с выражением глубокого, брезгливого скуки. В правой руке он небрежно держал изящный серебристый пистолет.

Он сделал несколько шагов по моему паркету, остановился посреди комнаты и с интересом осмотрелся. Его взгляд зацепился за алые пионы, и он тихо, сухо рассмеялся.

— Надо же... Пионы, — произнес Кокошка, и его голос пахнул на меня холодом, как открытая морозилка. — Гриша верен своему вульгарному вкусу. Цветы, изолированная клиника, дорогое шелковое барахло... Он всегда был ужасающе предсказуем в своей сентиментальности.

Он повернулся ко мне. Его светлые глаза скользнули по моей дрожащей фигуре, замерли на босых ногах и, наконец, впились в платиновый обруч на моей шее.

В этих глазах вспыхнул искренний, садистский азарт.

— А вот и главная драгоценность нашей коллекции, — тихо проговорил он, подходя ко мне вплоготную. — Вставай, милая. Не заставляй меня пачкать туфли о твой ковер.

— Не трогайте меня... — выдавила я из себя, пытаясь еще сильнее вжаться в угол. Мой голос звучал жалко, он дрожал и срывался.

Кокошка вздохнул с наигранным сожалением. Он нагнулся, схватил меня свободной левой рукой за волосы у самого затылка и с невероятной, сухой силой потянул вверх. Я вскрикнула от вспыхнувшей боли, пальцами вцепляясь в его запястье, но он даже не поморщился. Он просто вздернул меня на ноги, заставляя опереться на здоровую ногу.

— Какая необученная девчонка, — прошептал он мне прямо в лицо. От него пахло дорогим цитрусовым одеколоном и тонким ароматом сигаретного дыма. — Лина в свое время была куда сговорчивее. Хотя, признаться, ты симпатичнее. Понятно, почему Гриша потерял голову и спрятал тебя в этой дыре.

— Что вам нужно? — я хрипела, чувствуя, как его пальцы до боли сжимают мои волосы. — Вы пришли за мной?

— За тобой? О, нет, душечка, — Кокошка приставил холодный, матовый ствол своего серебристого пистолета прямо к моему подбородку, заставляя закинуть голову. Металл обжег кожу. — Ты слишком много о себе думаешь. Ты — не цель. Ты — рычаг. Инструмент. Гриша сейчас ведет себя очень неразумно в порту, мешает моим людям переваливать груз. И мне срочно потребовался аргумент, который заставит его опустить пушки и встать на колени.

Он резко развернул меня к себе спиной, прижав мое тело к своей груди, и обхватил мою шею левой рукой, прямо поверх платинового обруча. Ствол пистолета теперь уткнулся мне в висок.

— А теперь мы пойдём прогуляемся, — скомандовал он. — Нога болит? Ничего, потерпишь. Настоящая трагедия еще впереди.

Он потащил меня из палаты. Я едва успевала переставлять ноги, хромая и шипя от боли в лодыжке. Босые ступни обжигало холодом паркета, а багровый свет аварийных ламп превращал наш путь по коридору в страшный сон.

На полу коридора лежали тела. Я узнала охранника, который утром вежливо улыбался мне у лифта. Теперь он лежал с простреленной грудью. Рядом с администраторской стойкой сжалась на полу дежурная медсестра — её руки были связаны за спиной строительным хомутом, а рот заклеен черным скотчем. Она смотрела на меня дикими, полными ужаса глазами, но Кокошка даже не удостоил её взглядом.

Он тащил меня к центральному холлу клиники — огромному двусветному пространству с панорамными стеклянными стенами и высоким потолком, откуда открывался вид на заснеженный внутренний двор.

Здесь уже находились четверо наемников Кокошки. Они рассредоточились по холу, держа под прицелом закрытые массивные двери главного входа. На полу у диванов сидела Лина. Её светло-бежевый кашемировый костюм был измазан в грязи, волосы растрепаны, а по щекам текли слезы, размазывая тушь.

Увидев нас, Лина подняла глаза, и в них вспыхнуло такое дикое, отчаянное сочувствие, что у меня прервалось дыхание.

— Андрей... пожалуйста... — тихо выдохнула Лина, подползая на коленях к Кокошке. — Она же просто пациентка... Она ничего не знает! Зачем ты её трогаешь?!

Кокошка даже не посмотрел на неё. Он просто коротко, небрежно брезгливо отпнул её ногой в плечо. Лина отлетела на мраморный пол, сжавшись в комок и тиши зарыдав.

— Заткнись, Лина, — ровным тоном сказал он. — Твой голос утомляет меня еще с Монако. Выпей воды и сиди тихо, если не хочешь закончить как местная охрана.

Он заставил меня встать посреди холла, спиной к широкой мраморной колонне, и встал за моей спиной, продолжая удерживать ствол у моего виска. Его левая рукамертво впилась в мой шелковый халат на груди, фиксируя меня.

— А теперь мы подождем хозяина этого заведения, — прошептал Кокошка мне на ухо. — Знаешь, Ирина, Гриша ведь считает себя богом. Он думает, что может купить всё: клиники, законы, женщин, платиновые ошейники... Но он забывает, что боги тоже истекают кровью, когда у них забирают то, что они считают своим.

Прошло не больше десяти минут. Время застыло, превратившись в густую, липкую патоку. Я слышала только собственное оглушительное сердцебиение и сухой свист метели за стеклянными стенами холла.

И тут тишину разорвал грохот.

Это не был выстрел. Это был звук удара. Тяжелый бронированный внедорожник на бешеной скорости снес массивные двустворчатые двери центрального входа клиники. Стекло рассыпалось со страшным, оглушительным звоном, метель вместе с охапками снега и осколками ворвалась в холл.

Наемники Кокошки мгновенно открыли огонь. Трассирующие пули закружились в воздухе, пробивая обивку диванов и мраморные панели. Но машина не остановилась. Она врезалась прямо в стойку ресепшена, смяв её в металлическую крошку, и замерла.

Дверь внедорожника распахнулась еще до того, как заглушили двигатель.

Из машины шагнул Григорий.

Он был без пальто, в одной черной рубашке с расстегнутым воротом и с рукавами, закатаными до локтей. В его правой руке замер тяжелый, матово-черный пистолет. На его лице не было ничего человеческого. Это была маска дикого, первобытного гнева. Глаза — налитые свинцом, темные, горели таким адским пламенем, что, казалось, сам воздух вокруг него начал плавиться.

За ним выскочили трое его людей, мгновенно завязав короткий, жестокий перестрел с наемниками Кокошки. Два выстрела Ляхова — и двое наемников у окровавленных диванов валились на мрамор, как подкошенные. Третий попытался перезарядиться, но человек Григория срезал его короткой очередью.

За какие-то пятнадцать секунд холл превратился в тир, заваленный гильзами и битым стеклом.

Но Григорий даже не смотрел на убитых. Его взгляд мгновенно нашел меня. Нашел Кокошку, стоящего за моей спиной и прячущегося за моим телом, с пистолетом, прижатым к моему виску.

Ляхов замер в пяти шагах от нас. Его грудь тяжело вздымалась, на левой скуле темнела свежая ссадина, а пальцы, сжимавшие оружие, были побелевшими от напряжения.

— Опусти пушку, Гриша, — крикнул Кокошка, пряча голову за моим плечом и сильнее вдавливая ствол в мой висок. Я почувствовала, как по коже потекла тонкая струйка холодной крови от царапины. — Одно движение — и я превращу твое платиновое украшение в кровавую кашу. Ты ведь так берег эту девочку, правда? Назови свои условия в порту, и, может быть, я оставлю её живой.

Григорий не ответил сразу. Он медленно, почти лениво опустил пистолет дулом вниз. На его губах возникла усмешка — страшная, жесткая, от которой у меня внутри всё заледенело. Это была усмешка хищника, который уже загнал жертву в угол и просто наслаждается её последними судорогами.

— Андрей... — голос Ляхова прозвучал низко, бархатисто и настолько спокойно, что это казалось безумием среди гор трупов и звона разбитого стекла. — Ты совершил две ошибки. Первая — ты подумал, что порт для меня важнее, чем моё слово.

Григорий сделал медленный шаг вперед. Наемник Кокошка, оставшийся в живых у стены, дернулся, но человек Ляхова тут же застрелил его в упор.

— А вторая ошибка? — нервно выкрикнул Кокошка. В его голосе впервые прорезалась тонкая, едва заметная паника. Он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, что Ляхов играет по каким-то своим, непонятным правилам.

— Вторая ошибка в том, — Григорий сделал еще шаг, сокращая дистанцию, — что ты прикоснулся к тому, что принадлежит мне.

— Назад! Я застрелю её! — заверещал Кокошка, передергивая затвор и крепче хватая меня за горло.

— Стреляй, — тихо сказал Григорий, не сводя с него глаз.

Я замерла. Мое сердце остановилось. «Стреляй»? Он только что сказал ему стрелять в меня?!

— Что?.. — переспросил Кокошка, опешив.

— Стреляй, Андрей, — повторил Ляхов, и в его голосе прозвучал такой концентрированный, ледяной металл, что сам воздух в холле, казалось, замёрз. — Но если ты не убьешь её первым же выстрелом наповал... я буду резать тебя на куски три дня. Я содру с тебя кожу живьем. Я заставлю тебя сожрать собственные пальцы. И ты будешь молить меня о смерти, но я не дам тебе умереть, пока ты не проклянешь тот день, когда родился.

Эти слова были сказаны без крика, без эмоций, с пугающей, будничной уверенностью. И Кокошка... Кокошка сломался.

Он был психологическим садистом, он умел мучить слабых женщин вроде Лины, он умел давить на мозги, но он никогда не был настоящим бойцом. Перед лицом абсолютного, дикого, неконтролируемого зла, которое излучал Григорий Ляхов, его аккуратный лоск и расчетливость рассыпались в пыль.

Рука Кокошки с пистолетом на секунду дрогнула.

И этой секунды Григорию хватило.

Ляхов сорвался с места с нечеловеческой скоростью. В два прыжка он преодолел расстояние между нами. Его левая рука перехватила запястье Кокошки, сжимавшее пистолет, и с ужасающим, сухим хрустом вывернула его в обратную сторону. Кокошка дико, по-женски заверещал от боли, выронив серебристый пистолет на мрамор.

В ту же секунду Григорий правой рукой схватил меня за талию, буквально выдергивая из захвата Кокошки и отбрасывая себе за спину, в руки своего охранника.

— Держи её! — рявкнул Ляхов.

А затем начался кошмар.

Григорий не стал стрелять в Кокошку. Он швырнул его на пол, на битое стекло, и обрушил на его лицо тяжелый, страшный удар кулаком. Раздался хруст ломающейся перегородки носа. Кокошка захлебнулся собственным криком, но Ляхов не останавливался. Он схватил его за воротник графитового пальто, поднял и снова ударил — головой об мраморную колонну.

— Гриша! Нет! Не надо! — закричала я, закрывая лицо руками, не в силах смотреть на эту бойню.

Но Григорий был неостановим. Он бил его с пугающей, механической жестокостью, превращая лицо своего врага в кровавое месиво. Кокошка уже не кричал — он только хрипел и скулил, выплевывая выбитые зубы на белый мрамор.

— Ты решил... тронуть... моё? — с каждым словом Ляхов наносил новый короткий, сокрушительный удар. — Ты решил... прийти... в мой дом?

— Босс! Довольно! Он всё! — один из охранников Григория подскочил к нему, осторожно касаясь его плеча. — Нам надо уходить, сюда едет полиция и их подкрепление!

Григорий замер. Он тяжело дышал, его черная рубашка на груди была разорвана, а кулаки — полностью сбиты в кровь. Он брезгливо разжал пальцы, и бессознательное, окровавленное тело Кокошки кулем упало на пол.

Ляхов медленно повернулся. Его взгляд — дикий, мутный от ярости — перескочил на меня.

Я стояла у стены, опираясь на охранника, и меня била крупная, дрожащая лихорадка. Слезы застилали глаза. Я смотрела на Григория и видела перед собой не человека. Я видела чудовище. Монстра, который только что забил человека до полусмерти на моих глазах.

Григорий сделал к нам три шага. На его лице смешались пот, копоть и чужая кровь. Он подошел вплотную, оттолкнул охранника и молча нагнулся, подхватывая меня на руки.

Я попыталась вырваться, слабенько ударив его кулаками в грудь:

— Пусти! Отпусти меня, монстр! Пусти!

— Заткнись, Ира, — тихо, но так тяжело сказал он, что у меня пресеклось дыхание.

Он не обращал внимания на мои слабые удары. Перешагнув через тело Кокошки и раздавленные лепестки пионов, которые кто-то выронил во время стрельбы, он вынес меня через разбитые двери клиники прямо к заведенному внедорожнику.

Он швырнул меня на заднее сиденье, запрыгнул следом и с грохотом закрыл тяжелую бронированную дверь.

— Пошел! В усадьбу! — рявкнул он водителю.

Машина рванула с места, сминая остатки забора и уходя в заснеженную ночную глушь. Звуки внешнего мира снова стихли, сменившись утробным гулом мотора.

Я сжалась в уголок сиденья, поджав под себя исцарапанные, босые ноги. Шелковый халат был порван на плече, тело сотрясала непрекращающаяся дрожь. Я смотрела в окно на удаляющиеся огни клиники Волкова, которая теперь превратилась в место брутального побоища.

Григорий сидел рядом. Достав из бардачка влажные салфетки, он молча, методично стирал чужую кровь со своих разбитых кулаков и лица. Его движения снова стали плавными и спокойными. Ужасный монстр, готовый рвать глотки, снова спрятался под маской холодного, властного хозяина.

Вытерев руки, он повернулся ко мне. Его темные глаза скользнули по моему бледному лицу, задерживаясь на платиновом обруче, на котором осталась маленькая капелька моей крови.

Он протянул руку и медленно, очень бережно огладил подушечкой большого пальца эту капли, стирая её с металла. Его прикосновение было неожиданно горячим и нежным, но в этой нежности было столько удушающей, непреклонной власти, что мне стало трудно дышать.

— Ты видела, Ира? — тихо, практически шепотом спросил он, наклоняясь ко мне так близко, что его дыхание обожгло мою щеку. — Ты видела, что происходит с теми, кто пытается тебя у меня забрать?

Я молчала, судорожно сглатывая слезы.

— Клиника была ошибкой, — продолжал он, и его пальцы переместились на мой подбородок, заставляя меня поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. — Я думал, что даю тебе время. Думал, что в теплице тебе будет лучше. Но теплицы больше нет. Кокошка показал мне, что оставлять тебя без моего личного присмотра — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Ты... ты убьешь его? — хрипло спросила я.

— Кокошку? — Григорий едва заметно усмехнулся своей жесткой, темной ухмылкой. — Смерть для него была бы подарком. Нет. Завтра от его бизнеса не останется ничего, а сам он будет ползать на коленях и молить о прощении. Но речь сейчас не о нем. Речь о тебе.

Он подался еще ближе, его свободная рука легла на мою талию, властно притягивая мое дрожащее тело к его широкой груди.

— Ты возвращаешься в мой дом, Ира. И на этот раз — навсегда. Никаких прогулок, никаких танцев, никаких посторонних людей. Ты будешь жить под моей личной охраной, в моей спальне, под моим постоянным контролем. Ты будешь дышать тогда, когда я разрешу, и засыпать только на моей руке.

— Это тюрьма, Гриша... — прошептала я, чувствовала, как по щекам снова катятся горячие слезы. — Ты просто делаешь из меня свою рабыню...

Григорий не разозлился. Он аккуратно завел выбившуюся прядь моих волос за ухо, задев пальцами платиновый обруч.

— Называй это как хочешь, Ирина, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала такая безапелляционная, страшная уверенность, против которой у меня не было оружия. — Тюрьма, клетка, убежище... Мне плевать на названия. Главное — ты жива. И ты принадлежишь мне. Сегодня все хищники этого города поняли, что за попытку коснуться моей собственности я выжигаю землю дотла. А ты... ты просто научишься жить в этой клетке. Со мной.

Он достал с соседнего сиденья тяжелое шерстяное покрывало и заботливо, нежно укутал мои плечи и ноги. Затем притянул меня к себе, заставляя положить голову на его плечо.

Я не стала вырываться. У меня больше не было сил. Я лежала, прижавшись щекой к его окровавленной черной рубашке, слушая сильный, ровный, ритмичный стук его сердца. Внедорожник несся сквозь заснеженную ночь в сторону его поместья. За окнами начинал теплиться бледный, морозный рассвет. Начинался новый день. День, в котором у меня больше не осталось иллюзий о свободе, но в котором я навсегда стала пленницей человека, превратившего мою жизнь в кровавый, красивый и безумный сон.
-
тгк: ogbudaxea