ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕМЬ
Мелодичный, но настойчивый перезвон колокольчиков вырвал меня из вязкого полусна. Звук казался вездесущим: он доносился то ли из-за тонких стен коридора, то ли прямо из морозного зимнего парка за окном. Я с трудом разлепила веки и повернула голову влево. На изящном комоде, среди стерильной чистоты вип-палаты, стояли часы. Цифры на табло замерли на отметке «6:55». С тихим стоном я снова рухнула на подушку, пытаясь укутаться в тяжелое одеяло и спрятаться от реальности, которая наступила слишком рано. Однако клиника не собиралась давать мне поблажек. Едва я закрыла глаза, как в потолочном громкоговорителе раздался мягкий, но лишенный всяких эмоций женский голос:
«Доброе утро, уважаемые гости клиники Volkova. Время пробуждения пришло. Просим вас начать подготовку к утреннему ритуалу бодрости. Утренняя зарядка — это ваш первый шаг к обретению гармонии и телесного равновесия. Пожалуйста, приведите себя в порядок. У вас есть тридцать минут. Встречаемся у главного выхода ровно через полчаса. Пусть этот день принесет вам долгожданное исцеление»
Я села на кровати, чувствуя, как холодный воздух комнаты кусает открытые плечи. Сбросив одеяло, я механически побрела к комоду, выудила из него чистые вещи и скрылась в ванной. Под горячими, обжигающими струями душа я наконец начала приходить в себя. Вода стекала по коже, но не могла смыть липкое чувство тревоги. Мысли, от которых я пыталась убежать, настигли меня здесь, в облаках пара. Почему Григорий не приехал? Почему он не нашел и пяти минут, чтобы просто посмотреть мне в глаза перед тем, как меня увезут? Эта его отстраненность ранила сильнее, чем вчерашняя грубость. Было ли это его способом наказать меня за «поломку» или он просто не выносит вида того, что сам же и разрушил? Я гадала, что будет дальше: станет ли эта клиника моим спасением или очередной, более изощренной версией его контроля. Ведь даже здесь, за этим забором, я чувствовала его незримое присутствие в каждом предмете роскоши.
Выключив воду, я быстро оделась. Мой выбор пал на удобные спортивные штаны и просторную футболку, а сверху я накинула теплую куртку — зимний мороз не прощает легкомыслия. Но когда я вернулась в комнату, чтобы забрать ключи, мой взгляд упал на чемодан. При вчерашней распаковке я не заметила этого, но сейчас на дне лежал современный сотовый телефон. Я замерла. Кто его туда положил? Анар? Или сам Григорий решил оставить мне призрачную ниточку связи, которая в любой момент может превратиться в поводок? С какой целью? Чтобы я могла позвонить и умолять о прощении, или чтобы он мог в любой момент услышать мой голос, проверяя уровень моего «послушания»? Я осторожно коснулась холодного корпуса телефона, но включать не стала. Оставив его на столе как напоминание о внешнем мире, я вышла из палаты.
Коридор встретил меня контрастным теплом — кондиционеры работали на полную мощность, защищая покой элитных пациентов от суровой зимы. Но стоило мне выйти на крыльцо главного здания, как морозный воздух резко ударил в лицо, заставляя легкие на мгновение сжаться. На широкой площадке уже собралась группа людей. Пациентов было не так много, чтобы создать толпу, но достаточно, чтобы я почувствовала себя частью какой-то странной, меланхоличной общины. Несколько мужчин в дорогих спортивных костюмах стояли поодаль, но большинство составляли девушки — бледные, с потухшими взглядами, похожие на меня. Молодая медсестра в безупречной форме клиники поприветствовала нас легким кивком:
— Доброе утро всем. Пожалуйста, распределитесь в шахматном порядке, чтобы у каждого было достаточно личного пространства. Мы начинаем.
Я встала в центр, чувствуя, как снег похрустывает под подошвами кроссовок. Справа от меня оказался высокий мужчина с седыми висками, который смотрел куда-то сквозь забор, а слева — невысокая девушка с очень короткими волосами и тонкими запястьями. Мы начали с простых упражнений, и ритмичные движения немного разогнали кровь. Во время наклонов моя соседка невзначай прошептала, едва шевеля губами:
— Первый раз здесь?
— Да, — так же тихо ответила я, выпрямляясь. — Только вчера привезли.
— Видно по глазам. В них еще есть страх. У тех, кто тут месяц, остается только пустота. Меня зовут Лина.
— Ирина, — представилась я. — И каково здесь на самом деле? Волков обещал покой.
— Покой тут везде, — Лина горько усмехнулась, делая вращение плечами. — Но это покой кладбища. Тебя лечат, пока ты не становишься удобной для тех, кто платит за твои счета. Не смотри на забор слишком долго, он кажется ниже, чем есть на самом деле.
Её слова отозвались во мне холодом, который был сильнее утреннего мороза. Наша беседа прервалась, когда медсестра объявила о завершении упражнений.
— Прекрасно. Теперь, пожалуйста, возвращайтесь в здание. У вас есть пятнадцать минут, чтобы согреться, после чего мы ждем всех в обеденном зале на завтрак. Помните: правильное питание — залог стабильного прогресса.
Лина кивнула мне и быстро пошла к входу, словно боялась, что её заметят за разговором со мной. Я же задержалась на крыльце еще на минуту, глядя на то, как солнце пытается пробиться сквозь тяжелые серые тучи. Этот новый мир казался тихим и безопасным, но слова Лины о «удобстве» для тех, кто платит, не давали мне покоя. Я понимала, что мой завтрак, как и всё в этой жизни, уже оплачен Григорием, и это осознание делало даже свежий лесной воздух горьким на вкус. Медленно я развернулась и последовала за остальными, гадая, что принесет мне эта первая трапеза в «золотой клетке» Волкова.
-
В доме воцарилась та самая мертвая тишина, которую я всегда считал своим союзником, но которая сегодня казалась мне наглым, незваным гостем.
Я не выходил из кабинета с того момента, как хвост лимузина Анара скрылся за поворотом аллеи. Воздух здесь застоялся, пропитавшись запахом табака и тяжелым ароматом старого виски, но я не спешил открывать окно — мне нужно было чувствовать эту изоляцию, эту добровольную тюрьму, которую я создал для себя, пока моя главная ценность обживала свою новую клетку.
Перед глазами на центральном мониторе горела картинка из её палаты: стерильная, пустая, идеальная. Я видел каждое движение пылинок в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь занавески клиники. Я знал, что она проснулась раньше, чем раздался звонок колокольчиков. Я видел, как она замерла, глядя на часы, как её плечи дрогнули от этого звука, возвещающего о начале новой, «правильной» жизни. 6:55. Слишком рано для неё, слишком поздно для меня — я так и не сомкнул глаз, прокручивая в голове сценарии нашего следующего разговора.
Когда громкоговорители в клинике заговорили своим елейным, фальшиво-заботливым голосом, я невольно усмехнулся, глядя на экран. Я сам утверждал этот распорядок. Каждая минута её дня теперь была расписана моими деньгами и волей Волкова. Я видел, как она скинула одеяло — этот жест был резким, в нем сквозило подавленное раздражение, и это принесло мне странное удовлетворение. Она не сдалась окончательно. Она всё еще брыкается внутри этой невидимой паутины.
Я наблюдал, как она ушла в душ, и на несколько минут экран стал бесполезным, показывая лишь пустую комнату. В эти мгновения я боролся с желанием позвонить Волкову и потребовать отчет о её пульсе, о её взгляде, о том, как часто она произносила моё имя — если вообще произносила.
Я не поехал провожать её не из-за занятости. Это была ложь, удобная ширма для Анара. На самом деле я просто не был уверен, что смогу выпустить её руку, если она коснется меня на прощание. Я боялся, что её запах, смешанный со слезами, заставит меня сжечь эту клинику дотла и запереть её в подвале собственного дома, лишь бы она была в поле моего зрения. Это была слабость, а я не привык проигрывать собственным чувствам.
Мой взгляд упал на второй монитор, где отображались данные с её сотового телефона. Да, это я приказал Анару положить его на самое дно чемодана. Это был мой троянский конь, мой цифровой поводок. Я хотел знать, решится ли она включить его. Захочет ли она услышать мой голос или, что вероятнее, попытается связаться с кем-то из своего прошлого.
Это был тест на лояльность, который она пока проходила молчанием — телефон остался лежать на столе, нетронутый и холодный. Я видел через камеру в коридоре, как она вышла из палаты, кутаясь в куртку. В этом мешковатом худи она казалась еще меньше, еще беззащитнее, чем вчера. Это вызывало во мне глухое, ворочающееся чувство, похожее на голод. Мне хотелось быть там, на этом морозном воздухе, чтобы лично видеть, как пар от её дыхания растворяется в пространстве.
Я переключил изображение на камеру парка. Там уже собирались «пациенты» — элитный набор сломанных судеб, за которые я платил немалые суммы. Я следил за ней, когда она вышла на улицу. Контраст между теплом клиники и зимним холодом заставил её на мгновение замереть, и я почти физически ощутил этот укол мороза на своей коже.
Я видел, как медсестра расставляла их в шахматном порядке. Ирина стояла в центре, и даже среди других она выделялась своей осанкой — в ней всё еще жила та гордость, которую я так старательно пытался усмирить. Но потом произошло то, что заставило меня сжать кулаки так, что костяшки побелели. Она заговорила. С какой-то девчонкой, чье дело я читал мельком — Лина, кажется. Я видел, как они шептались, как Ирина наклоняла голову, впитывая чужие слова.
Я ненавидел этот момент. Я ненавидел то, что кто-то другой, кроме меня, имеет доступ к её голосу, к её мыслям в это утро. О чем они могли говорить? О побеге? О жестокости тех, кто их сюда отправил? О том, что заборы здесь слишком высокие? Каждое слово, которое она произносила не мне, ощущалось как кража. Я затянулся сигаретой, выпуская густой дым прямо в экран, словно пытаясь затуманить её общение с этой незнакомкой. Я знал, что Волков доложит мне о содержании их разговора, если его люди были достаточно близко, но это было не то. Мне нужно было слышать её интонации, чувствовать вибрацию её голоса. Когда зарядка закончилась и их повели на завтрак, я наконец откинулся на спинку кресла, чувствуя, как внутри натягивается струна ожидания.
Сегодня был первый день её «свободы» от меня, но она еще не понимала, что эта свобода — всего лишь иллюзия, которую я транслирую ей через объектив камеры. Я буду следить за каждым её куском хлеба, за каждой каплей воды в её стакане. Потому что, в конечном счете, даже её выздоровление должно принадлежать мне. День обещал быть долгим, и тишина в моем доме теперь была наполнена её призрачным присутствием, которое я собирался изучать до мельчайших деталей.
___
тгк: ogbudaxea