ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРИ
саундтрек: «goodbye» — Apparat
Солнце того далекого лета слепило до рези в глазах, отражаясь от изумрудной травы нашего поместья. Я помню, как бежал, задыхаясь от восторга, а за мной неслись сыновья охраны и водителей — мои единственные друзья в этом позолоченном вакууме. Смех звенел в воздухе, чистый и беззаботный, пока со стороны террасы не раздался мягкий, мелодичный голос мамы. Она звала меня обедать. Я помахал ребятам, обещая вернуться через час, и припустил к дому, не зная, что в этот момент навсегда покидаю свое детство.
Дом встретил меня прохладой и величественным безмолвием. Высокие потолки, хрусталь, антикварная мебель — всё это должно было внушать трепет, но для меня это был просто огромный лабиринт. Я прошел на кухню, ожидая увидеть накрытый стол и улыбку мамы, но там было пусто. В нашем доме это случалось часто: огромные пространства пожирали людей, заставляя нас неделями не пересекаться друг с другом, существуя в параллельных мирах под одной крышей. Я сел за дубовый стол, потянул к себе тарелку, как вдруг до моего слуха долетел звук. Хлесткий, резкий, как выстрел в тишине. Этот звук я узнал бы из тысячи.
Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Я медленно поднялся, оставив еду, и пошел на источник шума, стараясь не скрипеть половицами. Звук повторился. Снова. И снова. Чем ближе я подходил к кабинету отца, тем четче становились сопутствующие звуки — тихие, почти задушенные всхлипы, от которых по коже бежали ледяные мурашки. Дверь в кабинет была приоткрыта лишь на узкую щель, и я, затаив дыхание, прильнул к ней.
Картина внутри выжглась на моей сетчатке навсегда. Отец стоял у своего массивного стола, возвышаясь над миром, а напротив него, на коленях, забившись в угол, сидела мама. Наталья. Моя красивая, всегда безупречная мама сейчас выглядела как растерзанная птица. Её волосы спутались, а на бледной щеке уже расцветало багровое пятно.
— Ты думала, я не узнаю? — голос отца был лишен эмоций, он был страшнее любого крика. — Ты думала, что можешь спать с прислугой в моем доме и я этого не замечу?
— Это неправда! — вскрикнула она, закрываясь руками от очередного замаха. — Это твои выдумки, Алексей! Я никогда...
Удар прервал её на полуслове. Её голова мотнулась в сторону, и я услышал, как она глухо застонала. Я стоял за дверью, и мне казалось, что я заперт в тесной, раскаленной клетке. Пульс колотил в висках, дыхание стало рваным, неконтролируемым. Я хотел ворваться, закричать, ударить его, но ноги налились свинцом. Я видел такие сцены и раньше — его патологическая ревность вспыхивала из ничего, превращая нашу жизнь в минное поле, но в этот раз было что-то окончательное в его жестокости.
— Пожалуйста... — умоляла она, хватаясь за край его стола. — Отпусти меня, Алексей. Сын... Григорий пришел, я позвала его кушать. Он может зайти в любую минуту! Ты не должен...
— Пусть видит, — процедил отец, и в его глазах блеснуло безумие. — Пусть знает, что бывает с теми, кто предает меня.
Он ударил её снова, с такой силой, что она не удержалась и повалилась на бок, ударившись виском о ножку кресла. Поднимаясь, она на мгновение перевела взгляд на дверь. Наши глаза встретились сквозь узкую щель. Её взгляд, полный боли, стыда и невыносимой любви, прошил меня насквозь.
— Гриш... — едва слышно, одним шепотом сорвалось с её разбитых губ.
Я не выдержал. Я развернулся и бросился прочь, прочь из этого проклятого дома, из этой клетки, где воздух пах кровью и предательством. В груди всё сжималось, сердце будто попало в тиски, которые затягивались с каждым моим шагом. Я бежал, пока легкие не начало жечь, желая только одного — забыть этот взгляд и этот звук навсегда.
Я резко распахнул глаза, вырываясь из липких объятий кошмара. Тело было мокрым от пота, а простыни спутались, словно я вел в них настоящую битву. Сердце колотилось в ребрах так яростно, что казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку и выскочит наружу. Я тяжело дышал, пытаясь осознать, где я нахожусь. Знакомые очертания спальни медленно проступали в темноте, возвращая меня в реальность, которая была немногим лучше сна.
Я нащупал на тумбочке телефон. Экран больно резанул по глазам яркостью. «2:34 ночи»
Заблокировав телефон, я отбросил его в сторону и рывком сел на край кровати, опустив голову на руки. Ладони были влажными, а внутри всё еще вибрировало то самое эхо из прошлого. Этот сон никогда не менялся. Те же звуки, тот же запах, те же глаза матери. Каждый раз он вытаскивал на поверхность то, что я годами пытался похоронить под слоями власти, денег и жестокости.
В груди давило. Это было физическое ощущение — узкий, стальной обруч, который сжимался при каждом вдохе. Я чувствовал себя тем самым мальчишкой, который стоит за дверью и ничего не может сделать. Это бессилие... оно было самым страшным наркотиком, который я когда-либо пробовал, и его послевкусие отравляло каждую мою победу.
Я поднялся, чувствуя, как пол холодит босые ступни. Взяв пачку сигарет с комода, я подошел к балконной двери и вышел на ночной воздух. Ледяной ветер мгновенно прошил шелковую пижаму, но мне это было нужно. Нужна была эта встряска, чтобы выгнать из легких запах кабинета отца.
Я щелкнул зажигалкой. Огонек на мгновение осветил мои руки — они не дрожали, но я чувствовал, как внутри натянуты струны. Первая затяжка принесла призрачное облегчение. Сизый дым медленно поплыл вверх, растворяясь в ночном небе.
На небе сияла полная луна. Она была огромной, холодной и пугающе прекрасной в своем безразличии. Её мертвенный свет заливал сад, превращая деревья в причудливые черные скелеты. Я смотрел на неё и думал о том, как иронично устроена жизнь. Я бежал от отца, я ненавидел его методы, я презирал его слабость перед собственной яростью... и в итоге я запер женщину в комнате, надел на неё ошейник и смотрю на её страдания через объектив камеры.
«Я не он», — подумал я, и эта мысль была горькой, как табачный деготь. Я отправляю её в больницу. Я даю ей шанс. Я не бью её до крови, я просто... владею ею. Но пульсирующая боль в груди говорила о том, что разница между нами тоньше, чем я хотел верить.
Я стоял на балконе, пока сигарета не обожгла пальцы. Луна продолжала свой неспешный путь, холодная и безупречная. Мне нужно было вернуться в постель, нужно было поспать, потому что завтрашний день не обещал быть легким. Перевозка Ирины, разговор с Волковым, контроль над бизнесом — всё это требовало ледяного рассудка, а не соплей о тяжелом детстве.
Я затушил окурок о перила и вернулся в спальню. Ложась в постель, я закрыл глаза, надеясь, что остаток ночи пройдет в тишине. Мне нужно было забыть тот шепот матери. Мне нужно было быть сильным для Иры. Сильным и беспощадным, потому что в моем мире выживали только те, кто умел превращать свою боль в чужое подчинение. И завтра я докажу это в очередной раз.